"Семь лет мы жили ожиданием писем"

Отправлено 21 окт. 2013 г., 6:13 пользователем Редактор   [ обновлено 12 авг. 2015 г., 19:24 ]

Живущая в Израиле дочь Бузи Миллера - Софья Миллер-Миропольская - вспоминает о своем отце. 


Недавно моему незабвенному папе исполнилось 100 лет. Но с нами его давно нет - он ушел из жизни 25 лет назад. Из жизни, но не из нашей памяти. Воспоминания о нем не только не бледнеют, а наоборот, становятся ярче, и я до сих пор осмысливаю нашу общую с ним жизнь, рассказываю о нем детям и внукам. Я возвращаюсь мысленно в Биробиджан, в теперь уже далекие детство и отрочество, в то время, когда был жив папа, и все было освещено им.

1949 и 1956 годы - эти две даты высечены резцом в моей памяти, в моем сознании. Но мне хочется вспомнить и те события, которые предшествовали аресту папы в 1949 году. Летом 1948-го, когда папу уволили с работы, родители решили всей семьей (нас было уже трое детей) съездить к родственникам в Москву. Там я стала свидетельницей сцены, врезавшейся мне, семилетней девочке, в память: мама плачет, кричит, умоляет папу остаться в Москве. Своей женской, материнской интуицией она, очевидно, чувствовала, что возвращаться в Биробиджан нельзя, опасно. А папа молча кусал себе пальцы… И мы все вернулись. И началось (началось уже для нашей семьи, а для всей страны продолжилось) то, что сверхгениально описала А.Ахматова в своей поэме "Реквием".

4 июня 1949 года - предчувствие маму не подвело - папа уехал в Хабаровск (как позже я узнала - обжаловать свое исключение из партии) и… как в воду канул: он не возвратился на следующий день, как обещал, даже не позвонил. Это было очень не похоже на него, мы не знали, что думать. Мне приснилось, что папа в длинной белой рубашке стоит у забора возле нашего дома, кто-то прибивает его гвоздями к заборчику и по белой рубашке течет кровь. Снилось еще что-то страшное, чего я не запомнила. Все стало ясно шестого июня ночью. К нам пришли с обыском. А утром пришел заплаканный Бенгельсдорф, еще кто-то, и мы узнали, что ночью арестовали писателей, журналистов, актера Файвиша Аронеса.

И потянулись бесконечные семь лет. В 1949 году мне было всего восемь лет, но я хорошо помню, что вся наша жизнь до 1953 года проходила на фоне ожидания письма - одного в полгода! Мы могли писать чаще, посылать посылки, но оттуда - только одно письмо в полгода. И однажды это письмо не пришло. Мы боялись смотреть друг другу в глаза, я по ночам плакала…Это были самые страшные дни и месяцы из семи лет папиного отсутствия. А письмо, как выяснилось позже, пропало по вине почты. После смерти Сталина папа мог писать нам чаще. Но прошло еще долгих три года, пока почтальон тетя Циля (я запомнила ее на всю жизнь) принесла нам телеграмму от папы, что он освобожден и через неделю будет дома.

Это было в январе 1956 года. Я помню свое тогдашнее состояние: какая-то теплая волна прокатилась с головы до ног, ноги стали ватными, и если бы я не стояла в этот момент у дивана, то опустилась бы на пол. А через неделю мы встречали папу на биробиджанском вокзале. Я была уже студенткой второго курса педучилища. Папу я представляла по долагерным фотографиям, с которых смотрел на меня молодой, красивый, с интеллигентными умными глазами человек. Но что я увидела, когда поезд остановился?! Я и сейчас помню это жуткое ощущение, хотя длилось оно одно мгновение: из вагона выбирается сгорбленный, истощенный человек в телогрейке и сапогах, в какой-то нелепой шапке. Первая мысль: "Это не мой отец!" А потом, дома, мы ходили за ним гуськом, все трое его детей, заново привыкали к нему, а он - к нам. Запомнился один штрих: все эти семь лет у нас дома висела карта, и там мы кружком обвели место его "отсидки": станция Вихоревка Братского района Иркутской области.

О лагерных годах папа рассказывал очень скупо - видимо, хотел побыстрее забыть те адовы муки. Как мы узнали от него, он ждал суда, где собирался доказывать, что он ни в чем не виновен. Суда не было. Был приговор, вынесенный так называемой тройкой: десять лет лагерей. И уже не от него, а от мамы, которой он, вероятно, рассказывал больше, чем нам, детям, мы узнали, что однажды во время работы на лесоповале он чудом спасся от падающего на него спиленного дерева. Из рассказанного же папой запомнилось то, как заключенных вели с работы и на работу в окружении автоматчиков и собак, заставляли время от времени ложиться в снег, а в это время из уличных динамиков неслись слова песни: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек". Это был верх издевательства и цинизма.

И все-таки папа считал, что отбывал наказание не совсем безвинно. Но этот приговор он вынес себе сам. Он не мог простить себе, что в период репрессий тридцатых годов не понял, что бросают в тюрьмы и расстреливают невинных людей. Но разве нормальный человек, к тому же молодой, мог представить себе, что является свидетелем чудовищных преступлений сталинского режима?

Вскоре отец был реабилитирован. Но лагерные годы наложили отпечаток на всю его оставшуюся жизнь, прежде всего на здоровье. Зато в творческую жизнь он окунулся с головой: работал заместителем редактора газеты "Биробиджанер штерн", а во время отпусков писал свои стихи, прозу и пьесы на идише, которому по-прежнему был предан. В связи с этим вспоминается такой эпизод. Вскоре после возвращения папы из лагеря была перепись населения. По подростковому недомыслию я сказала, что родной язык отца - русский (ведь мы с ним говорили на русском языке). Вернувшись с работы, отец очень расстроился и добился, чтобы в графе "родной язык" исправили русский на идиш.

Уже будучи на пенсии, он писал и правил материалы для литературной страницы "Биробиджанер штерн". Иногда, приходя домой, я заставала папу хмурым, молчаливым и сразу понимала: он обнаружил ошибки в свежем номере газеты. А это он принимал очень близко к сердцу.

В последние годы отец часто болел, все больше времени проводил в больнице. Вспоминаю последний разговор с ним, когда я первый и последний раз видела слезы на его глазах. Я пыталась уговорить его переехать к нам с братом (увы, уже покойным, светлая ему память) в Хабаровск. Но он сказал мне, что кровно связан с Биробиджаном, что здесь прошла вся его жизнь - человеческая, творческая, всякая… И он хочет остаться в Биробиджане…

И он остался в этом городе… И не знает (а может быть, знает?), что помнят его не только в Биробиджане, но и в Израиле.

Я безмерно благодарна биробиджанцам за память о моем отце.

Алла Акименко 

«Биробиджанер штерн» - 16 (14332) 24.04.2013