Косвинцев Юрий Евлампиевич

Отправлено 8 дек. 2013 г., 20:24 пользователем Редактор   [ обновлено 11 февр. 2017 г., 3:17 ]


Инструктор спортобщества «Спартак» (г. Биробиджан) Юрий Евлампиевич Косвинцев родился в 1908 г. в г. Екатеринбурге, русский. Арестован 10.08.1938 УНКВД по ЕАО по ст. 58-10 УК РСФСР. 22.08.1939 облсудом ЕАО уголовное дело прекращено за недоказанностью состава преступления, реабилитирован. Архивное дело П-84410.



В детстве на Урале ему довелось видеть будущего маршала И. Броз Тито, находившегося во время 1-й Мировой войны в России в плену. Он был знаком с сестрой Ленина - Марией Ульяновой. Несколько раз играл в теннис с Маяковским на его даче и при этом весьма нелестно отзывался о любовнице поэта Лилии Брик, "строившей глазки" молодому и симпатичному "Дореану Грею". Около получаса беседовал с М. Горьким и стоял в двух шагах от Л. Троцкого во время его выступления на одном из митингов в Москве. И т.д. и т.п.

В Биробиджан Косвинцев Ю.Е. приехал в самом начале 1937 года и был принят на работу в отдел по физической культуре и спорту облисполкома. Кроме того, по совместительству он работал преподавателем физкультуры в Биробиджанском горно-металлургическом техникуме, а также инструктором физкультуры в спортобществе «Спартак». 

10 августа 1938 г. он был арестован. Как выяснилось, основанием для ареста послужил донос о том, что Косвинцев Ю.Е. на самом деле якобы является скрывающимся беглым зэком, который показан в кинофильме «Заключенные» (1936 г.), широко демонстрировавшемся в это время в кинотеатрах страны (это по версии Косвинцева, однако реально основания были несколько иные).

Действительно, в начале 30-х гг., еще в период работы спортинструктором профсоюза киностудии «Мосфильм», Косвинцев снялся в этом кинофильме в роли рядового уголовника. Когда фильм демонстрировался в кинотеатре "Биробиджан" (сейчас - "Родина") и на экране на несколько секунд появлялось изображение молодого мускулистого "уркагана", 200 человек в зале выдыхали: "Косвинцев!" и оглядывались на сидящего здесь же, в зале, "звезду экрана" (на кадре из кинофильма "Звключенные" - Косвинцев Ю.Е.) 



И вот теперь его обвиняли в том, что он вовсе не Косвинцев, а беглый урка…!!!

Сначала Косвинцева поместили в одноэтажный деревянный барак - милицейский ИВС. Так как внутренняя тюрьма УНКВД по ЕАО была маленькая, всего несколько камер, то в период массовых репрессий арестованных размещали в ИВС УРКМ УНКВД по ЕАО.

В бараке в страшной тесноте сидело около 200 человек - преимущественно партийные, комсомольские и советские работники города и области. Царила атмосфера уныния, некоторые арестанты рыдали, предвидя свою дальнейшую трагическую судьбу. Увидев Косвинцева, кто-то воскликнул: «Юрий, а ты как здесь оказался? Ведь ты же беспартийный!».

Оптимист по натуре, Косвинцев попытался разрядить тяжелую атмосферу арестантского барака. Из мякиша хлебной пайки он вылепил шахматные фигурки, огрызком карандаша начертил на нарах шахматную доску и устроил турнир «на выбывание» - выигравший условно «освобождался». Лица арестованных посветлели, послышались шутки, смех…

Впрочем, веселого было мало. Многие арестованные с допросов возвращались избитыми до крови. У некоторых были выбиты зубы.

Запомнился ему один подследственный - младший командир РККА, которого арестовали не то в Бабстово, не то в Блюхерово (Ленинское). Во время стрельб закончились мишени. Тогда он дал команду начертить углем круги на старых газетах и использовать их в качестве мишеней. На одной из них оказался портрет Сталина... Вернувшись с одного из допросов, командир приспустил брюки, и товарищам по бараку предстало страшное зрелище - окровавленная мошонка. Одно яичко было оторвано, второе болталось на семенном канатике... Оказывается, во время допроса следователи, глумясь и требуя подписать протоколы, подвешивали к его мошонке гирьки...

Арестантский барак был переполнен, стояла невыносимая духота. Мокрые от пота арестанты сидели раздетыми по пояс. Однажды зимой 1938-1939 гг. Косвинцева повезли на допрос в УНКВД по ЕАО на крытом брезентом грузовике. Мокрая от пота рубашка на морозе быстро покрылась ледяной коркой, и Косвинцев заболел воспалением легких. Через некоторое время он оказался в бараке для умирающих арестованных, который располагался за городом в районе элеватора. По его словам, многие больные подследственные, так и не дождавшись суда, умирали в этом бараке. Хоронили их недалеко от барака, в болоте, по которому позднее прошла дорога... Военный врач огромной иглой сделал Косвинцеву в груди прокол, чтобы откачать из легких жидкость. Игла сломалась, и он до сих пор носит в себе ее обломок.

И все же Косвинцеву удалось выжить. Неимоверная тяга к жизни и оптимизм помогли ему преодолеть болезнь. За многие месяцы неподвижности он ослаб и разучился ходить. Два уголовника ежедневно водили его под руки, обучая самостоятельно передвигать ноги.

Последние 2-3 месяца перед судом, летом 1939 г., Косвинцев сидел во внутренней тюрьме УНКВД по ЕАО, которая находилась на территории Управления. Это было небольшое одноэтажное деревянное строение, огороженное колючей проволокой. Он хорошо помнит некоторых сотрудников УНКВД по ЕАО, например Ларкина и Лущика. Ларкина он описал так: низкорослый, около 160 см, коренастый блондин с короткой шеей и неприятными светлыми глазами. Ходил в форме, но без знаков различия, так как стеснялся своего невысокого звания сержанта госбезопасности.

Однажды Косвинцева допрашивал следователь Горюнов, который в общем-то неплохо относился к подследственному, угощал его горячим чаем. Видимо, Горюнову была ясна абсурдность предъявляемых Косвинцеву обвинений, которые он не хотел признавать. Допрос проходил вяло, монотонно, следователь явно скучал. На столе перед Горюновым - пистолетик. Двери кабинетов приоткрыты. В коридоре послышались чьи-то приближающиеся шаги, и в кабинет вошел Ларкин. Горюнова как подменили - он схватил пистолет, стукнул рукояткой по столу и заорал на арестованного трехэтажным матом: «Колись, сука!». «Что, запирается?», - спросил Ларкин, и добавил: «Хватит с ним чикаться, пора уже применить к нему активные методы допроса...». Но Горюнов на это не осмелился. Вообще, меры физического воздействия к нему ни разу не применялись. Объясняет он это тем, что до ареста работал инструктором физкультуры спортобщества «Спартак», где занимались многие сотрудники УНКВД по ЕАО. Они, конечно, прекрасно знали его и даже испытывали какое-то уважение, в связи с чем бить не осмеливались. Однако это было скорее исключением, чем правилом. На вопрос о Лущике Косвинцев ответил: «Лущик? Помню. Дурной был следователь, лупил арестованных», - и пояснил, что поскольку двери были всегда приоткрыты, периодически он слышал вопли подследственных, доносившиеся из кабинета Лущика.


Косвинцев Ю.Е. умер в апреле 2009 года на 101-м году. Ушел из жизни «инопланетянин» - последний свидетель тех страшных лет…  



"15 октября 1936 года я, работавший в то время начальником спортивной школы ЦК профсоюза кино-фотоработников в Москве, был командирован Всесоюзным Советом Физкультуры при СНК СССР на Дальний Восток сроком на 2 года для налаживания спортивной работы в Дальневосточном крае.

По прибытии в Хабаровск я был назначен начальником Дальневосточного краевого совета ДСО «Спартак». Работа у меня пошла хорошо, однако мне не предоставили отдельной квартиры, и мне пришлось жить в весьма шумной гостинице «Дальний Восток».

Так как квартирный вопрос явно затягивался, меня по моей просьбе перевели на работу в областной комитет физкультуры в г. Биробиджан. Мне была предоставлена хорошая квартира в преподавательском корпусе только что построенного горно-металлургического техникума по ул. Казакевича (ныне переименована в улицу Советскую).

Осенью 1937 года я был переведен на выборную должность председателя облсовета ДСО «Спартак» ЕАО.

Работа у меня спорилась: вместе с комсомолом мы начали проводить много массовых соревнований по спопртивным играм, легкой атлетике, плаванию. Вновь построенная лыжная станция охватывала тысячи людей.

Отличным было и мое материальное положение. Как командированный на двухлетний срок работы я получал (по указанию ВСФК) двойную зарплату (800 рублей)., а магазины Биробиджана были заполнены импортными товарами из Японии (расчеты за уступку КВЖД), московскими продуктами самого высокого качества. Кроме того, я неоднократно награждался денежными премиями.

И вот начался август 1938 года. Через полтора месяца я должен был вернуться в Москву…

6 августа, хорошо позавтракав, я зашел в пошивочную мастерскую, где получил заказанное мною пальто из отличного английского драпа. Затем я направился на стадион «Динамо» (сейчас здесь спорткомплекс строителей). 

По дороге меня нагнала легковая машина и остановилась возле меня. Сидевший в автомобиле знакомый футболист Медведовский предложил подвезти меня до стадиона. Я охотно согласился.

Когда я сел в машину, Медведовский полез в свою полевую сумку и достал оттуда толстую пачку бланков с поперечной полосой красного цвета. Взяв один из таких бланков, он попросил: «Ознакомьтесь». На бумаге была обозначена моя фамилия.

Я заметил Медведовскому, что на ордере на арест нет подписи прокурора.

- Некогда было канцелярией заниматься, ведь мне сегодня нужно оформить еще три десятка человек…

Будучи человеком дисциплинированным, я не стал поднимать скандала, и Медведовский отвез меня не в УНКВД, а в огромный деревянный барак без окон возле областной и городской милиции, где сдал меня под расписку дежурному по КПЗ.

В этом бараке ежедневно находилось не менее 300 человек задержанных. Часть из них расположилась на двухъярусных нарах, а остальные на полу, в сидечем положении, из-за скученности.

Здесь я увидел своих знакомых: секретаря обкома ВЛКСМ Рутенберга, редактора газеты «Биробиджанская звезда» Швайнштейна, заведующих отделами облисполкома, секретарей райкомов партии и председателей райисполкомов.

На другой день я написал заявление начальнику КПЗ о том, что я требую объяснить причину ареста, а также чтобы мне принесли из дому белья или хотя бы полотенце. Однако никто из начальства так и не пожелал мне ответить. Так и пришлось утираться рубашкой да лежать на голых нарах.

Так прошло 7 месяцев. За это время в дезинфекционной камере сожгли мое пальто, и я оказался практически голым. На мне была лишь шелковая полурукавка и шерстяной пуловер и брюки, да новенькие английские туфли.

В марте 1939 года меня наконец начали допрашивать. Проводилось это так: вооруженные конвоиры часов в 11 ночи вызывали допрашиваемых из похожего на баню барака, где все находились в полуобморочном состоянии из-за 30-градусной жары и отсутствия вентиляции. Мокрых от пота подследственных заставляли ложиться на покрытое соломой днище грузовика, их покрывали брезентом и завозили во двор областного управления НКВД.

Мне повезло – следователем мне назначили Александра Горюнова. Он задал мне ряд вопросов о прежних местах моей работы в Москве. На столе у него была папка моих документов, которую изъяли из моей квартиры. Здесь же я увидел ответы московских организаций на запросы органов безопасности.

Я задал вопрос своему следователю о судьбе моей квартиры, которой я оставил вещей, спортивного трикотажа и других ценностей на сумму более 20 тысяч рублей, а также попросил вернуть мне хотя бы одно пальто, шапку и спортивный костюм – ведь на улице зима. Однако Горюнов сказал, что помочь не может, так как опечатанная квартира была разграблена.

После первого допроса я заболел – очевидно, получил воспаление легких. Меня вывозили на допросы еще два раза, но уже полуживого и по-прежнему голого. Несмотря на требования свирепствовавшего очередного «начальника» Ларкина, меня перестали трогать.

Когда я уже находился в полумертвом состоянии, все 300 подследственных отказались принимать хлеб, баланду и даже «чай», пока не уберут меня, совсем умирающего. Тогда Ларкин вызвал двух врачей-полковников из воинского госпиталя, и меня тут же вывезли в барак для умирающих центрального лазарета 1-го отделения ЮВЖД лагерей НКВД, находившегося на окраине Биробиджана. Здесь я находился на излечении с 1 апреля 1939 года по 3 июля 1939 года.

22 августа 1939 г. на закрытом заседании областного суда я был оправдан за недоказанностью состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 58-10 УК РСФСР.

Не могу не отметить, что я так и не узнал, за что был посажен. А ведь этот арест и более чем годичное заключение обошлись мне очень дорого: я практически потерял одно легкое – в нем сильно осумкованная болезненная полость, и я уже несколько раз лежал в больнице (только в 1969 году более 3-х месяцев), из-за неправильного лечения получилась спайка легкого с диафрагмой. В связи с годичной задержкой в заключении пропала броня на закрепленную за мною жилплощадь и, следовательно, постоянная московская прописка, в связи с чем я теперь лишен квалифицированной медицинской помощи. Так как в нарушение законности моя квартира была брошена на произвол судьбы, мне был причинен материальный ущерб свыше 20 тысяч рублей. Полученная мною по освобождении «компенсация» в размере двухмесячного заработка была, по существу, нищенской подачкой... »

Февраль 1991 г.

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ