Кардонский Рафаил Исаакович

Отправлено 31 окт. 2016 г., 6:32 пользователем Редактор   [ обновлено 7 февр. 2017 г., 18:37 ]

Янкель Левин, Гессель (Григорий) Рабинков, Нохим (Наум) Фридман, Исроэл Гольдвассер (Исроэл Эмиот), Борис Гейман (Гейтман), Сухэр (Бузи) Гольденберг, Борис Леечкис (Лесчкис), Бер Мейлер (Бузи Миллер), Люба Вассерман, Иосиф Керлер, Иосиф Рабин, Исаак Перецман, Хаим Финкельштейн – это далеко не полный список людей, работавших в разные годы в «Биробиджанер штерн» и ставших жертвами политических репрессий.

Но даже и в этом коротком перечне есть имена, которые сейчас, по прошествии лет, скажут о себе трагично мало даже сотрудникам газеты. 

Вот, например, что известно благодаря областной Книге памяти о Хаиме Лейбовиче Финкельштейне: родился в 1904 году в г. Косово, Польша, еврей. Заместитель редактора газеты «Биробиджанер штерн». Арестован 10.11.1937 УНКВД по ЕАО по ст. 58-1а УК РСФСР. Осужден 23.11.1939 Особым совещанием при НКВД СССР как социально опасный элемент – ссылка на 5 лет в Казахстан. Реабилитирован 31.01.1956 облсудом ЕАО за отсутствием состава преступления. Архивное дело П-90137.
Таким же количеством строк ограничивались сведения о другом сотруднике газеты – Рафаиле Кардонском: арестован, осужден, реабилитирован….

Как свидетельствуют документы, до ареста Рафаил Кардонский работал экономистом по учету сельского хозяйства при Облхознаручете в г. Биробиджане, однако в 1930-е годы он активно сотрудничал с «Биробиджанер штерн» – об этом говорят публикации за его подписью в газетах тех лет. Поэтому мы по праву можем назвать его штерновцем.
О его судьбе, судьбе семьи рассказала нам спустя годы дочь Рафаила Исааковича, которая прислала нам воспоминания об отце и фотографии из семейного архива.


Мой  небитый папа


Мой отец, Кардонский Рафаил Исаакович, родился 3 декабря 1909 года в селе Валигоцулово (Молдавия) в семье сапожника. Он был старшим ребенком (кроме него в семье было еще четверо детей). Мальчишкой папа учился в хедере. Его дедушка (со стороны отца), Ихил, был раввином в сельской синагоге. Родители хотели, чтобы их старший сын тоже был раввином.

Году, примерно, в 1915-м семья переезжает в Одессу. Отец говорил, что с шестнадцати лет он жил самостоятельно, отдельно от родителей. Поступил в один из киевских институтов на исторический факультет. На третьем курсе принял решение уехать на Дальний Восток. Причины тому было две – голод на Украине, а также большое желание участвовать в строительстве новой «еврейской родины»: отец был комсомольцем, искренне и горячо верил в светлые идеалы революции.

Приехал он на Дальний Восток в 1932 году. Мне неизвестно точно, где и кем работал отец. Все документы, фотографии, блокноты, тетради, записные книжки были изъяты во время обыска после его ареста. С его слов знаю, что в 1932 году он работал корреспондентом газеты «Биробиджанер штерн», выходившей тогда полностью на идише.

В начале осени 1932 года приехала на Дальний Восток и моя мама, Коган Маня Григорьевна. Ей в ту пору едва исполнилось двадцать лет. Как и отец, она была старшим ребенком в семье. Родилась и жила в городе Богополь (Первомайск). Окончила семилетку и два курса Одесского механического техникума (в школе и в техникуме обучение велось на идише). С мамой приехала вся семья – родители, две сестры, брат, поселились они в Хабаровске. Мама стала работать в крайисполкоме в Комитете Народов Севера.

Познакомились мои родители очень романтично. Папа приехал в Хабаровск в командировку в качестве корреспондента «Биробиджанер штерн». Шли они по тускло освещенному коридору Хабаровского крайисполкома навстречу друг другу и столкнулись. Документы, которые несла мама, рассыпались по полу. Она стала их собирать, а папа, естественно, кинулся ей помогать… Они столкнулись лбами… Сегодня это стандартный киношный штамп.

Интеллигентный, щеголеватый молодой человек произвел на маму сильное впечатление. Отец всю жизнь очень следил за своей внешностью. Всегда аккуратно пострижен, выбрит, белые тщательно выглаженные рубашки и носовые платки, стрелки на брюках, чистая обувь.

Они стали переписываться, приезжать друг к другу в гости. Папа жил в Биробиджане в маленькой комнате рядом с железнодорожным вокзалом. Однажды мама приехала к нему в гости, и отец стал угощать девушку блинами собственного приготовления. Под горячим блином лопнула тарелка, масло вытекло на скатерть и на платье. В этот момент папа решился и сделал маме предложение. Она согласилась. И тогда папа сказал: «А теперь дай я тебя поцелую». Вот таким был у моих родителей первый поцелуй.

Маня переехала в Биробиджан, устроилась на работу воспитателем в детский сад. Оба хотели продолжить образование и решили поступить в техникум. Нужно было сдать вступительные экзамены. Среди прочих предметов был письменный экзамен по математике. Папа любил и знал литературу, историю, идиш и русский язык. Мама, наоборот, любила математику, физику, химию. Но – экзамен есть экзамен. Комсомольцы, они сели в разных концах аудитории (наверняка папа на этом настоял, он был честным, как говорится, до тошноты). Маня сразу поняла, что ей достался легкий вариант. Но она очень волновалась за своего драгоценного Фулю. Как он там? Чем помочь? К ее удивлению мой будущий папочка первым встал, положил на стол преподавателю листок с заданием и вышел из аудитории. Маня быстро дописала свое задание и выскочила в коридор. Отец стоял у окна и курил. Мама подбежала к нему: «Как ты все решил, да еще так быстро? Покажи черновик, я проверю». «Нечего проверять, – спокойно ответил отец. – Я честно написал, что математику не знаю. Зачем выкручиваться?».

В техникум их приняли обоих. Комсомольца Кардонского взяли с условием, что он позанимается и через три месяца пересдаст математику. А комсомолку Коган обязали подтянуть Кардонского по математике и за три месяца подготовить его к пересдаче экзамена. Они справились.

9 марта 1933 года, на большой перемене, мои будущие родители побежали в загс и расписались. На занятия в тот день они больше не пошли, а пошли в столовую и хорошенько «гульнули» – съели по две порции морковных котлет. Маня вскоре забеременела, и учебу в техникуме пришлось отложить до лучших времен. Как оказалось – навсегда.

И пошли счастливые и радостные дни. Молодые интересные друзья. Много смеялись, пели еврейские, украинские, русские песни, танцевали. Рос Биробиджан… Нам родители не очень любили рассказывать об этих годах. Думаю, потому, что многие принципы и поступки, которыми они дорожили, даже выстрадали, нам, их детям, казались смешными и даже глупыми.

Вот одно из воспоминаний моих родителей. Маня и Рафаил шли в гости. Навстречу им – секретарь комсомольской организации. Остановились, поздоровались. И мой будущий папа говорит: «Посмотри, товарищ секретарь, Коган(!) накрасила губы. А ведь она комсомолка! А это – пережиток капитализма и вообще буржуазная привычка». Секретарь в ответ: «Что же ты, Коган? Такая активная комсомолка, наглядную агитацию всегда делаешь (мама хорошо рисовала), на собраниях выступаешь… Мы должны бороться с этим, искоренять. Я на ближайшем бюро поставлю вопрос». Мама достала носовой платок и вытерла губы. «Товарищ секретарь! Не надо на бюро. Я даю честное комсомольское слово, что больше никогда в жизни не буду красить губы».

Мама почти сдержала слово – в следующий раз она накрасила губы в сорок лет. Как это звучало в мои пятнадцать лет? Даже для анекдота – слишком. Но это реальный, почти дословный разговор…

Мой будущий отец, человек очень ответственный, работал, как сейчас говорят, как подорванный. Он ездил по колхозам, бригадам, артелям, брал интервью, писал репортажи, отправлял свои статьи в краевые и районные газеты.

Второго июня 1934 года у них родился сын, мой старший брат, Виля. Я как-то не удержалась и съехидничала по поводу имен моих братьев. Мол, долго, наверное, думали, когда такое имечко выбирали. Родители переглянулись, и папа ответил: «Им еще повезло. Тогда знаешь, какие имена давали? Трактор, Революция, Красный Октябрь. Такое время было».

Папе дали квартиру в «доме писателей». В этом же доме жили Бузи Олевский, Гирш Добин, Эммануил Казакевич. С Казакевичем жили «дверь в дверь». С Эмкой и его женой Галиной были по-соседски дружны, часто заходили друг к другу в гости. Отец Казакевича – Генах – был редактором «Биробиджанер штерн». Молодого журналиста Кардонского по-отечески любил, хвалил за старательность.

В 1937 году, девятого января, родился мой второй старший брат, Сталик – родители мечтали иметь много детей, не меньше пяти.

Двадцать пятого июля 1938 года папа, как обычно, пошел на работу. У Сталика случилось расстройство желудка. Кто-то посоветовал дать ему немного шоколада – мол, он крепит желудок, поможет лучше лекарства. В обеденный перерыв отец пошел в буфет купить сыну шоколад «Золотой ярлык». В буфете, в очереди, к отцу подошли двое молодых мужчин в штатском и предложили пройти с ними. На этом все хорошее в жизни моего отца закончилось.

Конечно, впереди была большая жизнь, полная событий. Война, освобождение, рождение дочери, реабилитация… Но никогда больше он не жил так, как хотел. Никогда больше не занимался делом, которое любил и которое так хотел продолжать.


Мой несмелый папа


В тот же день (через два-три часа после ареста) в квартире был произведен обыск. Описали все вещи отца, забрали все документы, в том числе документы жены и детей.

Рассказывая о судьбе отца, невозможно не сказать о маме. Ей тогда было 26 лет, без двух месяцев. Она уже много чего повидала в жизни.

Когда ей было семь, в 1919 году, у нее на глазах двое солдат  непонятно какой армии изрубили в куски ее бабушку. Солдатики искали «горилку». Или денег. Или еще что-то. Когда ничего не нашли, заставили двух маленьких девочек – мою маму и ее младшую сестру Иду – петь и танцевать. Моя бабушка Шпрыня, мать моей мамы, была на последних днях беременности. Молодые хорошо вооруженные мужчины весело шутили: «Вот разрежем ей живот, и оттуда ребенок выскочит…».  Прабабушка моя, отодвинув детей в сторону, сказала: «Они без крови не уйдут. Если хотите кого-то убить – убейте меня». «Если просишь – убьем», – ответили ей «добрые» люди.

…Когда вечером пришел отец семейства, то увидел лужу крови и изуродованное тело тещи. Нашел детей. Ида была без сознания – она спряталась под матрасом, почти задохнулась. Мой будущий дедушка одолжил у соседей лошадь с телегой и поехал искать жену. Через несколько дней поисков в одном из сел ему сказали, что есть у них чужая женщина. Но она старая, с ребенком, и не говорит совсем, немая. Дед решил посмотреть на старуху… Это была его Шпрыня, красавица, в которую он влюбился когда-то с первого взгляда (в прямом смысле – увидел на улице девушку и пошел за ней). Ребенка, сына, она родила ночью в степи. Ее прекрасные волосы стали седыми. Только спустя почти год Шпрыня начала говорить. Сын Кива (Коля) вырос на радость родителям крепким и веселым парнем. Сержант Коган Кива Гершевич (Николай Григорьевич), единственный сын, танкист, погиб в 1942 году под Ленинградом…

И вот на долю моей мамы вновь выпали испытания. Опять страх, ожидание потерь.

Через два дня после ареста Рафаила Маню вызвали в горком комсомола и предложили отказаться от мужа, потому что он «враг народа».

– Почему вы, его товарищи, даже не попытались за него бороться? Вы же его хорошо знаете, – заступилась за отца мама.

Сидевшая рядом с ней подруга шепнула: «Маня, ты что, хочешь как Добина? У тебя двое детей». (Когда арестовали Гирша Добина, известного еврейского писателя, его жена стала требовать встречи с партийными лидерами, с руководством НКВД. Как рассказывала мама, ее никуда не впускали. А потом впустили… и не выпустили.)

Мама положила на стол свой комсомольский билет.

Нужно было как-то жить дальше. Поскольку у Мани забрали все документы, она не могла устроиться на работу. Лишь через месяц ей вернули ее документы, свидетельства о рождении детей и, самое главное, свидетельство о браке. Теперь она могла бороться за мужа.

Передачи ему не принимали, причину ареста не объясняли. Говорили – у нас такого нет.

И с работой ничего не получалось – боялись брать жену «врага народа».

Маня пошла к прокурору. Где муж – неизвестно, на работу не принимают. Это незаконно. Прокурор пожалел молодую женщину, дал совет: «Вам надо уехать. И очень быстро». Маня за одну ночь собрала вещи и уехала в Крым, в Евпаторию. Там жили родственники. Во время пересадки в Москве, оставив детей на вокзале, пошла в прокуратуру – искать мужа. Везде отвечали: у нас не числится.

В Евпатории она какое-то время жила у родственников. На работу ее и там не брали, по той же причине.

Отчаявшись, Маня написала письмо Надежде Крупской. В письме были такие слова: «Мне осталось одно – привязать к себе детей, к ногам камень и прыгнуть в море. Мы все равно умрем от голода и холода». Она, конечно, рисковала – в письме был указан ее адрес.

Через две недели за ней приехали. Привезли, завели в кабинет начальника горисполкома (Маня была там две недели назад, ее  выгнали, обругали).

Мужчина жестом позвал к столу. Стал, сдерживая злобу, отчитывать ее. Какая, мол, наглость беспокоить такого человека, вдову самого Ленина. На столе Маня увидела свое письмо. Внизу было написано красным карандашом: «Проверить, помочь, доложить».

Маме дали места в детском саду для детей, комнату, машину дров. Она стала работать на трикотажной фабрике.

Весной сорокового года она берет отпуск и, оставив младшего сына у родственников, едет в Москву. Ее цель – найти Рафаила.

Шестилетнего сына она оставляет на вокзале. Сначала едет в прокуратуру. Сразу удача: ей сообщили, что муж жив. Он осужден заочно особым совещанием при НКВД СССР на пять лет как СОЭ (социально опасный элемент). С правом переписки, с правом передач, с правом на свидания. Свой срок Кардонский Р. И. отбывает в Дальлаге НКВД. В каком именно лагере – маме узнать не удалось. Нужно было ехать на Дальний Восток…

Отец, так и не купивший шоколадку сыну, оказался в тюрьме. Первое время его ни о чем не спрашивали, не задавали вопросов, не допрашивали. Сразу отправили в один из лагерей, валить лес. Через несколько недель опять перевели в тюрьму. Начались допросы. Били, били всегда. Самыми страшными, говорил отец, были выходные и праздничные дни. Следователи приходили  поздно вечером, пьяные. Били ногами, ремнями, палками. Редко кто возвращался в камеры своими ногами. Людей бросали в камеры окровавленными, часто без сознания.


Следователи утверждали что он, Кардонский Р. И., участвовал в заговоре по созданию ЕвГо – еврейского государства под лигой Японии. Требовали имена других заговорщиков, явки, пароли, задания…

Его ставили в специальный шкаф, где невозможно было сесть. Но этого было мало – стены шкафа были пробиты гвоздями острием внутрь. Когда человек, обессилев, прислонялся спиной, плечом или грудью к стенке шкафа, в тело вонзались острые гвозди. Отца держали там две недели. Но и этого было мало. Кормили только селедкой и, конечно, давали очень мало воды. Папа говорил, что когда его выпустили из шкафа, ноги опухли и не сгибались. На много часов ставили на колени на щедро насыпанную соль…

Почему-то часто перемещали из одной тюрьмы в другую. Народу в камерах было столько, что они сидели на нарах по очереди. Но мой очень еврейский, не смелый, не сильный, мечтательный, наивный папа подписывать отказывался. «Я ничего им там не подписал», – сказал он мне через много лет. И я – в сердцах, казню себя за это – ответила: «А я бы все подписала». Папа молчал и только тяжело посмотрел на меня…

…Когда отца нашла жена – это было счастье: его не забыли, его любят, о нем заботятся. Однажды ему удалость передать родителям жены, что он в Хабаровской тюрьме. Мои будущие дедушка и бабушка, жившие в то время в Хабаровске, сразу приехали. Им разрешили свидание. Дедушка увидел, что его зять одет в рваные башмаки, подошва подвязана бечевкой. Это зимой-то. Он сразу снял с себя фетровые бурки, шерстяные носки и отдал папе. Сам потом несколько часов сидел в холодном коридоре босиком. Ждал, когда жена привезет ему с рынка зимнюю обувь. Еще они передали отцу маленькую «думку». Подушечка эта прошла с папой все лагеря, а теплые бурки он носил… целую неделю, пока один из уголовников не проиграл их в карты. В каком-то лагере вместе с отцом находился один из руководителей ЕАО Хавкин.

В конце 1939 года отцу объявили приговор: осужден сроком на 5 лет по статье СОЭ (социально опасный элемент).

Жить на Дальнем Востоке, поблизости от мужа, маме запретили. Теперь она могла поехать туда только по специальному вызову. «У меня появилась надежда. В 1939 году начали выпускать людей. Выпустили жену Добина, потом выпустили самого Добина. Я надеялась. Но… Началась война», – всю жизнь мама говорила, что если бы не война, Фулю бы выпустили…

30 июля 1943 года, через 5 лет и 5 дней после ареста, моему отцу, Кардонскому Рафаилу Исааковичу, сообщили, что он – на основании директивы НКВД и прокурора СССР от 29.04.42 года № 185 – из Нижне-Амурского ИТЛ НКВД освобожден. «Оставлен на работе в лагере по вольному найму» (конечно, его «вольного» желания никто не спрашивал).

С этого дня, 30 июля 1943 года, у отца начался рабочий стаж, появилась первая запись в трудовой книжке – «Нижне-Амурский ИТЛ МВД».  Он  был принят на должность счетовода продстола Орловского СХОЛПа (сельскохозяйственный отдельный лагерный пункт). Стали платить зарплату, правда, вдвое меньше, чем по-настоящему свободным людям…

Маму и братьев война застала в  Евпатории. Крым стали бомбить с первых дней войны. В Евпатории были разрушены дома, начались пожары. Люди стали уезжать в глубь страны. Швейная фабрика, где работала мама, получила военный заказ: шить сумки для противогазов и противоипритные накидки для лошадей. 26 августа 1941 года Маня получила эвакуационный лист на себя и детей – до города Туркестан на юге Казахстана, в колхоз «Коммуна».

Детей нужно было кормить, а рассчитывать приходилось только на себя. Мама не отказывалась ни от какой работы. Собирали хлопок. Норма – 50 кг в день. Маня собирала больше, была стахановкой, передовиком. Потом лучших, в том числе ее, мобилизовали на работу на рудник Хантаги, в Узбекистане. Там добывали из руды свинец…

…Наступил 1944 год. Крым освободили, выбили оттуда фашистов.

Приехав в Евпаторию, Маня сразу занялась поисками мужа. Через несколько месяцев (в конце 1945 года) переписка возобновилась. Из писем мама узнала, что срок папиного заключения окончился и что папу из лагеря не отпустят. Никогда.

Маня твердо решила поехать к мужу. И добилась своего. В декабре 1945 года моя мама с братьями приехала на Дальний Восток.

«Был сильный мороз с ветром. На перроне стоял мужчина в пальто. Голова замотана башлыком. Мама поставила нас с братом перед ним и сказала: "Смотрите – вот ваш папа". Так я впервые увидел отца», – рассказывал мой брат Сталик.

Для семьи папа «снял угол». Просто отгородили часть комнаты простыней и поставили туда кровать. Потом им выделили комнату в бараке, с сенями и отдельным выходом на улицу.

При лагере было большое хозяйство –  огороды, ферма, пекарня. Семьи охранников жили в достатке, им были выделены участки под огороды. У всех были коровы, свиньи, куры, кролики. Отцу ничего иметь не разрешалось. Купить тоже практически ничего нельзя было.

Работы для мамы не было никакой. Но она умела все – шить, вышивать, стегать одеяла, печь пироги. Она быстро подружилась с женами офицеров. И работа закипела. Расплачивались с ней продуктами, кто сколько может. Мешочек муки, два-три куриных яйца, кроличью шкурку. Жили тяжело. Голода не было, но и сытыми они тоже не были…

Девятого октября 1946 года в лагерном медпункте родилась у моих родителей девочка. Назвали ее в честь бабушки отца – Эсфирь. Это была я…

Когда мне было два месяца, в лагерь приехало начальство с очередной проверкой. Мама записалась на прием.

«Я спасла от Гитлера двух сыновей, – сказала она. – А чем мне кормить эту девочку? (Это она про меня.) У меня нет продуктовой карточки». Начальство улыбнулос: «У остальных женщин, жен офицеров, тоже нет карточек. Но они как-то живут, не жалуются». «Но у них есть хозяйство, а это мясо, молоко, яйца». «А у вас нет хозяйства? Как же вы живете?» – удивилось начальство.

Стали давать молоко с фермы. Семья вздохнула. На маму и на детей дали продуктовые карточки.

Но подступала новая проблема. При лагере была школа. Одна учительница преподавала все предметы во всех классах. Всего было около 20 учеников – с первого по четвертый класс. Парты стояли в четыре ряда. Один ряд – первый класс, следующий ряд – второй класс и так далее.

Подросшим мальчикам нужна была другая школа, хотя бы семилетка. На все просьбы отца о переводе в Комсомольск-на-Амуре отвечали отказом.

Однажды родители решились на отчаянный шаг. Во время очередной инспекции проверяющему очень понравилась лагерная стенгазета, художественная самодеятельность, прочая воспитательная работа. Он встретился с активными участниками этой работы. В их числе был и мой отец. Папе отчего-то понравился этот человек, один из руководителей Дальлага, офицер НКВД.

И вот что сделал мой отец через некоторое время после той встречи. Он надел на себя всю теплую одежду. Кроме того ноги и туловище обернул газетами (газеты греют лучше шерстяных носков). Положил за пазуху полбуханки хлеба и пошел к железной дороге. На товарном поезде доехал до Комсомольска-на-Амуре. Нашел управление Дальлага и стал ждать того офицера. Представился, напомнил о себе. Офицер сразу спросил отца, как он сюда приехал. Отец признался, что фактически это был побег. Рассказал о положении, в котором оказалась семья. «Он тут же, у машины, на куске оберточной бумаги химическим карандашом написал мне разрешение отлучиться из лагеря на три дня. Поставил дату, свою должность, звание, фамилию, подпись. Сказал, чтобы я возвращался домой, к семье, обещал помочь, велел ждать спокойно», – рассказывал папа.

В августе 1947 года отца перевели на работу в Комсомольск-на-Амуре –  на 313-й завод. Стали мы жить в рабочем поселке, который так и назывался – «Завод 313», в нескольких километрах от Комсомольска-на-Амуре. В поселке была школа-семилетка, магазины. На семью выделили одну комнату с удобствами во дворе. Рядом с домом был небольшой огород. В мае 1950 года отца переводят на работу в главную бухгалтерию на должность старшего бухгалтера-ревизора. Для бесправного зека, «лагерной пыли», – неплохая карьера…

О другой жизни, другой – любимой – профессии, папа и не мечтал. Уже то, что он жив, вся семья вместе с ним – чудо. Он был практически счастлив…

Но постоянно болел – он никогда так и не оправился от лагеря.

Врачи в частных беседах говорили маме: «Увозите мужа. Ему надо менять климат. Здесь он долго не проживет». Однако официальное заключение о необходимости смены климата врачи не дают. Причина – люди боятся. Самовольно папа уехать не может. Поймают – и тогда уже он будет в лагере до конца жизни.

После длительных и утомительных походов по врачам ему наконец-то назначают обследование, дают врачебное заключение: «По состоянию здоровья вынужден переменить климатические условия». Этот документ дает право на получение железнодорожного билета вне очереди. Видимо, папа был совсем плох – купить билет вне очереди можно только родственникам смертельно больного человека. Наконец, летом 1951 года наша семья приезжает в Крым, в Евпаторию, где живут родители мамы, еще много родственников…

Когда-то, когда мой папа был молодым, подающим надежды журналистом, он написал статью «Афштендик биробиджанец» («Навсегда биробиджанец»). Но наша горячо любимая родина не захотела, чтобы он был биробиджанцем. Не нужен ей был талантливый журналист. Срочно нужны были лесорубы –  «Афштендик заключенные», «Афштендик лагерная пыль…».

Но что-то изменилось в мире. Летом 1951 года закончилась самая черная полоса в жизни моего отца. Не будет больше допросов и избиений, перекличек и обысков, высоких заборов, обнесенных колючей проволокой, и охранных вышек. А будет нормальная жизнь свободного человека в свободной стране. Или нет?


Мой свободный папа


В Евпатории папа принимает грязевые ванны, ест хорошие продукты. Родители мамы стараются помочь любимому зятю. Солнце, тепло, свежий морской воздух, любовь родственников действуют на папу как волшебство. Все прекрасно, но… его не принимают на работу. Никем и никуда.

Папа рассказывал, что один из лагерных друзей, мудрый человек, такую ситуацию предвидел. Дал адрес своего друга. Сказал – передашь от меня привет. Обязательно поможет.

Мы поехали в Москву искать этого человека. Папе объяснили, что работать он сможет только в тех местах, где работают заключенные.

Все же это лучше, чем в лагере. Мы – я, родители, Сталик (старший брат Виля учился в Одессе) – поехали на строительство Волго-Донского судоходного  канала.

Вскоре Сталик окончил с отличием семь классов и отправил свои документы в приемную комиссию Одесского механического техникума. Через пару недель документы вернулись обратно, без объяснений. Мама со мной поехала в Одессу «добиваться справедливости». Она была опытным «бойцом». В Одессе директор техникума, здоровенный сорокапятилетний дядька, спокойно ответил ей: «У нас в Одессе своих жидов хватает»…

Да… Сталик поступил в другой техникум, станкостроительный.

Братья учились в Одессе, приезжали только на каникулы. А мы, мама, папа и я, продолжали кочевать по строительным поселкам. В одном из этих поселков мы услышали о смерти Сталина.

Летом 1953 года мои родители сделали еще одну попытку оторваться, наконец, от лагерей, от заключенных. Стать свободными «на общих основаниях». Но папе опять везде отказывали, не принимали на работу.

В начале осени мы вернулись на стройку. На этот раз в поселок Комсомольский Куйбышевского района Ставропольского края. Папе для проживания семьи выделили одну комнату в трехкомнатной квартире.

Только осенью 1954 года папа, наконец, «уходит» из-под крыла МВД. Произошло это потому, что кризис системы принудительного труда был столь значительным, что его не могли игнорировать даже консервативные и неуступчивые советские лидеры. В итоге объекты строительства Куйбышевской, а в будущем и Сталинградской ГЭС вывели из-под ответственности МВД.

Весной 1956 года мы приехали в город Волжский Сталинградской (теперь Волгоградской) области на строительство Сталинградской ГЭС.

Отец написал письмо в Биробиджан, в редакцию газеты «Биробиджанер штерн». Кажется, он просил прислать документы, подтверждающие стаж работы в редакции  до ареста. Ему прислали на наш адрес необходимые справки и письмо от его коллег, сотрудников газеты. Письмо было написано на еврейском языке, внизу было пять или шесть подписей. Папа перевел мне текст. Это было теплое письмо, проникнутое искренним сочувствием к нелегкой судьбе отца.

Он указал пальцем на вторую сверху подпись.

– Видишь? Это он написал донос на меня.

– Но папа… Как ты можешь знать об этом?

– Мне следователь показывал письмо, я узнал почерк. Он сидел за соседним столом…

Дело по обвинению Кардонского Рафаила Исааковича было пересмотрено в Областном суде Еврейской автономной области города Биробиджана 16 января 1960 года. С этого времени отец действительно стал свободным «на общих основаниях».

Впрочем, он никогда больше этого не проверял, не пытался изменить что-либо в своей жизни.

Мог ли отец вернуться в журналистику, заниматься любимым делом? Теоретически – да, конечно, мог. А практически…

Наслушавшись папиных рассказов, я в какой-то момент решила, что тоже хочу стать журналистом. По совету отца пошла в редакцию местной газеты «Волжская правда» и предложила свои услуги. Предложение мое было встречено вполне доброжелательно. Мне определили куратора. И я стала писать заметки. Почему-то я постеснялась подписаться своим именем. Мне казалось, что «Эсфирь Кардонская» звучит очень помпезно. И я выбрала себе псевдоним – Ирина Донская.

Совсем недавно, в апреле 2016 года, сотрудники «Биробиджанер штерн», просмотрев архивы своей газеты и обнаружив там работы моего отца, сообщили мне, что, например, в подшивке за 1935 год, наряду с подписью «Р. Кардонский» есть и такая – «Р. Донской». Может, у папы был такой псевдоним? Такой же, как у меня в юности? А возможно, это был реальный человек. Не знаю…

Папа умер 10 ноября 1980 года. Он не дожил 23 дня до семидесяти одного года. Умер он у меня на руках, в прямом смысле. Его плечи и голова лежали на моих коленях, я помогала ему пить. И он перестал дышать.

Я догоняю по возрасту своего отца.

Мне бы так хотелось с ним встретиться и говорить, говорить…

 

Эсфирь Кардонская, Сан-Франциско

Биробиджанер Штерн 26.10.2016

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ