Хавкин Матвей Павлович

Отправлено 16 февр. 2018 г., 20:12 пользователем Редактор   [ обновлено 14 июл. 2018 г., 11:46 ]

Первый секретарь обкома ВКП(б) ЕАО Мордух Тевелевич (Матвей Павлович) Хавкин родился 14 сентября 1897 г. в г. Рогачеве Могилевской губернии в еврейской мещанской семье. 

Его дед и отец были столярами-плотниками, а дед по материнской линии - кузнецом. 

Мать Хавкина работала портнихой и умерла очень рано, когда он был еще маленьким. Отец умер в 1923 г. 

Кроме Мордуха, в семье было еще трое сыновей: старший - Самуил, 1893 г.р., и младшие – Рувим, 1902 г.р., и Борис (год рождения неизвестен).

В школу Хавкин не ходил. Читать и писать он научился самостоятельно уже будучи подростком, хотя  это не мешало ему впоследствии писать в анкетах и автобиографиях о «среднем образовании».

В восьмилетнем возрасте Хавкин стал учеником портного в частной портновской мастерской Иоффе и Лесова в Рогачеве, где до 1910 г. он учился швейному делу. С 1911 г. по 1913 г. был портным сначала в мастерской Фарберова на ст. Лозовая Екатерининской железной дороги, а с декабря 1913 г. по май 1915 г. - в портняжной мастерской Гольдина и Элькина в Гомеле. В 1914 г. стал членом гомельского профсоюза швейников «Игла» и начал посещать большевистский кружок.

В июне 1915 г. Хавкин вместе со своим старшим братом Самуилом  перебрался в г. Самару, где также работал портным в мастерской Гиршвельда. В январе 1916 г. он был принят в РСДРП самарской подпольной организацией большевиков, которой в то время руководил Валериан Куйбышев. 

Февральская революция 1917 г. застала Хавкина в Самаре. Здесь его призвали в армию, и с марта по май 1917 г. он был рядовым 9-го запасного пехотного полка в г. Рославле Смоленской губернии. Вероятно, вскоре он дезертировал из армии. Вернувшись в родной Рогачев, совместно с другими коммунистами он создал здесь большевистскую ячейку, с июня 1917 г. по май 1918 г. являлся членом Рогачевского укома РСДРП(б) и председателем профсоюза «Игла», вел борьбу с меньшевиками и еврейскими националистами-бундовцами, за большевистскую пропаганду неоднократно арестовывался. К этому же периоду относится знакомство Хавкина с Л.М. Кагановичем, который возглавлял Полесский комитет партии большевиков в Гомеле, был членом исполкома и членом правления Союза кожевенников. Во время подготовки выборов в Учредительное собрание и борьбы с «учредиловкой» Хавкин был делегатом 1-й Полесской партконференции под руководством Кагановича, выполнял его специальные задания.

С марта 1918 г., во время оккупации Гомеля и Полесья немцами, Хавкин с небольшой группой большевиков переходит на подпольное положение, является членом Полесского подпольного комитета большевиков и членом ревкома, активно участвует в профсоюзе швейников, занимается организацией партизанского движения, ведет борьбу с эсерами, меньшевиками и бундовцами. При очищении гомельщины от оккупантов в конце 1918 г. участвует в боях с немцами и гайдамаками.

С января 1919 г., после восстановления Советской власти в Гомеле, Хавкин был секретарем парторганизации, начальником заградительного отряда и комиссаром отряда по борьбе со спекуляцией Гомельской ЧК. 24 марта 1919 г., во время Стрекопытовского мятежа, активно участвовал в борьбе с повстанцами, во время боя у гостиницы «Савой» был контужен.

В апреле 1919 г. с Первым Гомельским революционным пролетарским батальоном политбоец Хавкин уходит на Западный фронт, и в июле того же года вместе со своей частью попадает в польский плен. В польском лагере военнопленных (Щелково-Слубун) он руководит подпольной партийной организацией, поддерживает связь с Брест-Литовским подпольным комитетом, с помощью которого организует побеги из плена.

С январе 1920 г. Хавкин состоял членом подпольной партийной пятерки Брест-Литовского подпольного комитета Литвы и Белоруссии. После занятия Красной Армией Брест-Литовска был заместителем председателя партийного комитета, членом ревкома, начальником милиции и комиссаром крепости, уполномоченным комитета по эвакуации Брест-Литовска в Пинск, начальником отряда по борьбе с дезертирством на Польском фронте, особоуполномоченным по снабжению армии обмундированием, управляющим 1-й военно-обмундировочной фабрикой в гг. Клинцы и Гомеле.

В декабре 1921 г. избран секретарем Гомельского горрайкома ВКП(б). С августа 1923 г. по апрель 1924 г. находился на курсах секретарей укомов при ЦК ВКП(б) в Москве. Когда в октябре 1923 г. Хавкин приехал в краткосрочный отпуск в Гомель, на одном из партийных собраний по вопросу внутрипартийной демократии он имел выступление оппозиционно-троцкистского характера. И хотя на этом же собрании Хавкин отказался от своего выступления и голосовал за генеральную линию партии, этот незначительный эпизод впоследствии будет иметь для него судьбоносное значение.

В апреле 1924 г. Хавкин был назначен начальником административного отдела Гомельского губисполкома и начальником губернской милиции, был членом президиума губисполкома и губкома ВКП(б). Под его руководством была проведена большая работа по борьбе с преступностью, ликвидирован ряд крупных бандгруппировок (банды Бурчика, Дедкова и др.), предотвращен организованный побег из Гомельской тюрьмы группы бандитов-смертников (они были уничтожены в перестрелке).

При непосредственном участии Хавкина в августе 1925 г. в Гомеле был задержан крупный аферист Тургун Хасанов, выдававший себя за председателя ЦИК Узбекистана Файзуллу Ходжаева. 1 октября того же года эту историю в виде фельетона П. Сосновского «Знатный путешественник» опубликовала на первой странице газета «Правда». Считается, что именно аферист Хасанов, разоблаченный Хавкиным, стал прототипом «великого комбинатора» О. Бендера - бессмертного героя Ильфа и Петрова.

За активную борьбу с бандитизмом и преступностью Хавкин неоднократно поощрялся и получал благодарности, а в 10-летие рабоче-крестьянской милиции был награжден именным оружием и юбилейным серебряным нагрудным знаком. Хавкина даже представили к ордену Красного Знамени, однако по каким-то причинам это награждение не состоялось.

В 1927 г. Хавкина перевели в Москву, где в течение года он был заместителем директора хозяйственно-заготовительного управления (Заготхоз) Главного управления милиции НКВД РСФСР.

В 1928 г. ЦК ВКП(б) направляет Хавкина в Казахстан, где он работает ответственным инструктором крайком ВКП(б) в Кзыл-Орде, председателем Акмолинского ОКК-РКИ, уполномоченным центра по хлебозаготовкам, выполняет иные специальные задания ЦКК ВКП(б) по борьбе с троцкистами.

С декабря 1928 г. по апрель 1930 г. Хавкин работал в Дагестане, где являлся зам. наркома РКИ и членом президиума КК ВКП(б), председателем тройки по чистке Дагестанской партийной организации, возглавлял агитмассовый отдел Дагестанского обкома ВКП(б).

В мае 1930 г. Хавкина назначили секретарем Смоленского горрайкома ВКП(б). В этой должности он проработал до 1934 г., входил в состав бюро Западного обкома ВКП(б). За время его работы в Смоленске парторганизация укрепилась и численно значительно возросла. В областном центре было построено несколько новых предприятий, современная электростанция, мост через реку. Город благоустраивался и заметно преображался, что было отмечено председателем ЦИК СССР М.И. Калининым во время посещения Смоленска. За достигнутые успехи Хавкин дважды получал грамоты ВЦИК РСФСР, а после того, как Смоленский сельскохозяйственный район занял первое место и победил в соревновании с Минским районом Белоруссии, секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович наградил Хавкина легковым автомобилем.

В 1934 году направлен ЦК партии на Дальний Восток. Сначала его назначили секретарем оргбюро, а с 1935 года - 1-м секретарем обкома ВКП(б) ЕАО и одновременно 1-м секретарем Биробиджанского горкома ВКП(б).

В мае 1937 года Хавкина освободили от должности, и он уехал в Москву. Там он работал заведующим мастерской № 8 «Швейремонтодежда» Ростокинской швейной артели, а проживал в дачном поселке «Новь» Кунцевского района Московской области на станции Раздоры. 

16.01.1938 Хавкина арестовали, и в марте 1938 доставили в Хабаровск. Три года шло "следствие" по его делу. В итоге в основу обвинения Хавкина было положено три основных пункта:

- находясь на курсах слушателей уездных партработников при ЦК ВКП(б) в 1923 году он примкнул к троцкистской оппозиции и в годы острейшей борьбы с троцкизмом выступал на собраниях против ВКП(б) в защиту платформы врага народа Троцкого. Свою принадлежность к троцкистской оппозиции до 1935 года скрывал от партии;

- сумев войти в доверие партии, в 1934-1937 гг., работая в должности первого секретаря обкома ВКП(б) ЕАО и являясь членом правотроцкистской к/р организации, проводил вредительскую работу в области строительства, промышленности и сельского хозяйства;

- насаждал в областных и районных парторганизациях антипартийные методы - подхалимство, очковтирательство, зажим самокритики, что создавало возможность широко проводить вредительскую работу в области.

28-30.01.1941 Военный Трибунал Дальневосточного фронта приговорил Хавкина М.П. по совокупности обвинения по статьям 58-1а-7-8-11 УК РСФСР по ст. 58-7 УК РСФСР к 15 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет, без конфискации имущества. 

Наказание отбывал в ОЛП (отдельном лагерном пункте) «Комендантский» Чаун-Чукотского отделения СВИТЛ НКВД СССР в п. Певек, где был бригадиром-заведующим портновской мастерской ОЛП. 

02.06.1950 досрочно освобожден из ИТЛ и до декабря 1953 работал заведующим портновской мастерской - старшим мастером-закройщиком Административно-хозяйственного отдела УМГБ СССР на Дальнем Севере.  

В 1954-1956 находился в административной ссылке на поселении в г. Кокчетаве Казахской ССР, работал старшим мастером-закройщиком швейного цеха Кокчетавского горпромкомбината.  

Реабилитирован 11.01.1956 определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР за отсутствием состава преступления. Из ссылки освобожден 01.02.1956 УМВД Кокчетавской области. 17.03.1956 восстановлен в партии. С мая 1956 на пенсии в Москве, персональный пенсионер союзного значения. 

Умер в Москве в декабре 1980. 


"Я ХОЧУ ЖИТЬ!"


"16 января 1938 года я был арестован в Москве, где я работал, и доставлен по этапу в Хабаровскую Внутреннюю тюрьму 16 марта 1938 года. По прибытии, через несколько дней, меня вызывали по ночам и сильно избивали и надевали наручники - Рысенко, Малкевич, причиняли мне сильные и мучительные боли.

А потом я был взят на допрос 31 марта 1938 года, где меня беспрерывно держали 14 (четырнадцать) суток, т.е. до 13 апреля 1938 года, а потом посадили в карцер до 20 апреля, где я также был избит. 

За время моего нахождения в кабинете меня часто держали в наручниках, и в этом положении [я] постоянно избивался Цивилевым, Инжеватовым, Малкевичем, Рысенко. Это довело меня до ужасного, неописуемого положения. От меня требовали явную клевету, чтобы я написал. Но никакого следствия не было.

Малкевич велел писать заявление на имя Люшкова, как лучшего сына народа, и [на имя] секретаря крайкома Стацевича. Что я перед ним должен изобразить себя как врага, а также и других людей, тем самым оклеветать не только себя, но и людей.

Рысенко мне заявил, что «ты отсюда живым не выйдешь». Когда я ему сказал, что я не знаю, о чем писать, он сказал, что [мы] тебе поможем. И начал мне Малкевич диктовать явную клевету и ложь на партию и Великого Вождя И.В. Сталина и на лучшего его соратника - Л.М. Кагановича. От меня требовали, чтобы я это, то, что они, Малкевич и Рысенко, диктуют, выдал за свое. Кроме того, мне было сказано, что «мы из тебя сделаем все, что захотим», и начались ужасные постоянные пытки, избиения, унижения, издевательства, которые продолжались по существу 2 месяца, при каждом вызове, особенно в апреле-мае 1938 года.

6 апреля 1938 года, во время нахождения без сна, меня сильно избивали, и когда я был в невменяемом состоянии, заставляли делать очные ставки. Я также слышал голоса знакомых людей-биробиджанцев, которых в соседних комнатах готовили к очной ставке со мной. Их также избивали. Но фактически никакой очной ставки не было и не могло быть. Приводили очень часто людей, спрашивали, показывая на человека, - «знаешь его как члена организации?». А кого и не спрашивали, а потом составляли где-то протокол и заставляли подписывать так называемый протокол очной ставки, и тем самым заставляли клеветать одного на другого. Писали, что хотели, но читать не давали, говорили: «потом будешь читать». Так продолжалось несколько дней. Все же нашлись люди, которые отказались от лжи: Габриэль, Морозов, Конколь, Гутман и др.

Очные ставки проводили Инжеватов, Цивилев, Малкевич, присутствовали Рысенко, Бонов. Многие протоколы даже не подписывали, и все это представляли как документ. Однажды мне Цивилев заявил: «А все же мы тебя с очными ставками…того…надули. Теперь все сделано, что мы хотели»...

В ночь на 21 апреля 1938 года меня опять вызвали на 5 этаж, где меня опять начали избивать и надели наручники. Малкевич и Инжеватов требовали, чтобы я писал показания на ряд людей, что они правотроцкисты, а также на себя. А потом заявили, что я должен написать, что я и другие люди недовольны вождем партии Сталиным, а также [о том], что в Биробиджане хотели отравить Кагановича и что существует в нашей области, где я раньше работал, правотроцкистская организация.

Я никак не мог согласиться, чтобы клеветать на вождя партии любимого Сталина, а также на любимого Кагановича. Мои записи признали негодными и мне, кроме того, пришлось писать списки – кого я только знал, чтобы из них выбрать врагов. […] с меня раздели пальто и забрали сапоги и шапку, а потом лишь возвратили через месяц. Но шапку Инжеватов оставил у себя в кабинете и не возвратил […].

В мае 1938 года мне предложил мой следователь Инжеватов напечатанный протокол, не давая его целиком читать, а приказал [его] подписать. Когда я отказался, то он вызвал Рысенко и еще кого-то, и начали бить. И меня насильно заставили в бесчувственном состоянии подписать, хотя моей настоящей подписи так и нет, но он [протокол] выдается в моем деле за настоящий документ. И почему там поставлена дата 13 апреля 1938 года, хотя это было уже в мае?

Во время этих допросов у меня появилась  галлюцинация от выстоек без сна и припадки. Инжеватов, при участии Цивилева, выбил два зуба. Инжеватов сказал: «Зубов какой ряд тебе – верхних или нижних?». А потом Цивилев смеялся, говорил мне: «Не надо допускать до этого, есть указание Люшкова – сделать, и будет сделано. Я за тебя не хочу сидеть, и другие тоже. Будь уверен, что если захочу – будешь сегодня братом Гитлера, или японского императора из тебя сделаю».

Все это на меня так отразилось, что я лежал долго больной в камере, а потом лежал три месяца в тюремной больнице, исходил кровью, головокружение. Физически и морально был доведен до ужасного состояния, что и сейчас страшно вспомнить.

Кроме этого, я терпел какую-то национальную неприязнь и даже оскорбления со стороны Рысенко […].

После 27 мая 1938 года до 17 января 1939 года дело вели другие следователи. Инжеватова я не видел, а также других, которые меня избивали, применяли другие средства физических мер воздействия.

Все [другие] следователи, хотя никаких письменных документов-протоколов не составляли, но обходились [со мной] как достойные представители партии. Я чувствовал, что они хотят только правду, что НКВД интересует только правдивое положение.

[Я] следователям рассказывал о том, что со мной проделывали, и узнал, что за эти проделки кое-кто пострадал, что те, которые вели биробиджанские дела, арестованы: Рысенко, Малкевич и другие. Но все же сейчас оказалось, что их материал в моем деле фигурирует как действительный, в том числе показания и очные ставки, от которых отказались. А также и те [материалы], которые на суде ими отвергнуты, и то вложили в мое дело.

17 января 1939 года я вдруг попал на допрос в комнату № 326, и опять увидел после 7 месяцев Инжеватова, который мне сказал, что [я] должен писать показания. Когда я заявил нынешнему старшему следователю Инжеватову, что лгать я не намерен, я был сильно избит, до того, что когда я упал на пол, то по мне сильно ударили ногами, и избиение продолжалось довольно длительно. Потом меня начали часто вызывать, требовали [подписать] старые [протоколы], но никакого следствия не было ни по существу, ни по форме – ругань и оскорбления.

После Инжеватова, т.е. после мая 1938 года, [я был] у 10-12 следователей, но подобного отношения не встречал, и никто из них от меня не требовал неправды, [следствие…] проводилось требовательно, достойно и по закону […].

Бонов – сделователь мне сам сказал, что он предложил Финкельштейну выбрать вербовщика и рекомендовал, как националиста, Либерберга. А он выбрал Хавкина. Правда, сказал Бонов, я с ним возился 10 дней, [и] ногти на пальцах ног он будет чувствовать. Я не знаю, насколько правду мне говорил Бонов. А потом Бонов сказал: «Не жалей его. […] очную ставку, раз он на тебя говорит, давай и ты на него».

Бурбуль, мне следователь говорит, мной завербован как предкрайОСО. А я его лишь знал как инструктора отдела крайкома. А то, что он работал в Осоавиахиме – не знаю […].

Я не могу, прямо стыдно писать, что со мной делал сержант «Ваня», как его называл Рысенко. Кроме разных проделок со стулом и шилом, булавкой, еще такие унижения, что писать неудобно и стыдно. При этом всегда подчеркивалось, что от имени Люшкова, [они] «люшковцы».

Однажды Малкевич составил протокол и говорит: «На, скушай, он мне не нужен. Не хочешь отравление, то будет убийство».

Потом началось новое: «Вы хотели убить Блюхера и Стацевича». А ведь Стацевича на Дальнем Востоке я даже не видел. «Ты же бывший офицер, как же ты хотел быть губернатором?». […]

Меня привели больного к Семенову, и он начал кричать на меня, легко ударил по лицу несколько раз. Ты, говорит, не назвал, какой ты [правый], какой ты левый? Ты еще хочешь, чтобы я выдал тебя террористом? Да может скажешь, что ты шпион? Ты просто м[удак] и г[овно] и другие слова. Я так и не понял, что он от меня хотел.

А потом два человека [вошли] в камеру и вызвали ко мне сестру, а потом уже доктора, [когда] я уже сходил кровью и еле лежал. Потом меня отправили в больницу, откуда меня несколько раз брали на допрос […].

Однажды мне Рысенко сказал, что я должен вести себя как следует, что на тебя люди говорят, то вали на них. Это сказал и Бонов: «Не жалей их». Рысенко сказал, что «мы наверху так договорились: будешь хорошо [себя вести], будет и тебе хорошо», и позвонил Крумину о режиме [тюремном]. Что «выпустить мы тебя не выпустим, сейчас [нужно] будет [по]ехать поработать на [культурно-воспитательной работе] в лагере. Это все в наших руках». Тогда я ему сказал, что какой из меня [воспитатель] сейчас, я хороший портной. «Ну что ж, будешь работать по [портной] линии», - и стал требовать от меня ложные заявления на [Личева, Бауэра] и др. […]

Однажды Инжеватов мне тоже сказал: «Если Александр Маркович Малкевич захочет, то он все сделает у Генриха Самойловича [Люшкова]. Ты пойми, и делай, что говорят». Все это делалось, чтобы всеми путями столкнуть меня в пропасть.

Когда я находился на выстойке (называли это «конвейер») в комнате 225 у Цивилева и меня тогда били, вдруг зашел какой-то в вольной одежде. Я думал, что это начальство или прокурор, ибо ему все оказали внимание. Я только стал заявлять жалобу, [как] меня, в его присутствии, Малкевич начал бить за это. Как я узнал потом, это был Каган. Потом не [досталось] не хуже, чем в 576 комнате. Все время подчеркивалось, что «мы – люшковцы», и что «нами в крае руководят лучшие люди на ДВК – Люшков и Стацевич».

Прямо трудно самому становится, как вспомнишь, что со мной проделывали такие люди, которые меня били и мучали […].

Я обращаюсь к руководителям края, НКВД, действительно лучшим людям партии и страны: разобраться и помочь мне установить по-настоящему правду. Ибо когда мне говорят, что я за капитализм – это же неверно! Я с малых лет не наедался хлебом, работал у хозяевов за кусочек хлеба. Я слова «капиталист, буржуй» презираю, и вспоминаю свое беспризорное голодное детство. Я ведь даже никогда не учился, и даже еврейскую школу [не окончил].

Я хочу жить,  работать, трудиться, учиться и доказать своей партии, своему родному Сталину, великой Родине моей, что я подлинный пролетарий СССР, [что] я могу работать в любых труднейших условиях, что я могу как высококвалифицированный рабочий-портной, имеющий специальность не только по индивидуальной пошивке, но как швейник-организатор массового производства швейных изделий, одевать граждан нашей красивой страны в красивую одежду, достойную красоты Страны Советов.

Если бы наша страна дала мне возможность работать где бы то ни было – вот о чем я бы просил. И это мое единственное желание – честно работать и учиться, и доказать, что я не достоин этого позорного слова – «враг». Будь прокляты эти враги! Я прошу: помогите мне, и я докажу, что я не враг, а человек".

7 апреля 1939 г. г. Хабаровск

 О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь


                                 "ЧИЖИК" ВЫСОКОГО ПОЛЕТА


 

Когда б вы знали, из какого сора... Да, сюжеты знаменитых произведений их авторы часто находят "случайно". О происхождении многих из них мы знаем, но первичные идеи гораздо большего числа любимых книг и их героев остаются загадкой. Разгадки же часто хранятся на полках архивов.

Для Матвея Павловича Хавкина лучше других подходит романтическое определение "человек-легенда". В смутные времена социальных потрясений, на изломе эпох такие люди не теряются, как большинство сограждан, а действуют решительно и смело. Потому часто побеждают.

Родился Матвей (Самуил Тевелевич) в 1897 году в Рогачеве. Мать умерла, когда мальчику было 5 лет. Заработка отца на семью не хватало, жизнь была скудной. В десять лет ребенка отдали в учение к портному, а в четырнадцать он бежал из дому "в люди"; работал в Донбассе, в поисках куска хлеба исколесил много дорог. С началом Первой мировой войны Матвей вернулся на родину, где под влиянием старшего брата - члена Полесского подпольного комитета партии большевиков - примкнул к организации. Продолжил нелегальную работу в Самаре. Здесь в январе 1916 года вступил в партию, чем впоследствии заслуженно гордился - далеко не каждый коммунист имел дореволюционный стаж.

Самарский период стал очень важным в жизни молодого революционера. Он познакомился с известными деятелями большевистской партии В. Куйбышевым и Н. Шверником - впоследствии членами советского правительства. И еще важное обстоятельство: в Самаре Хавкин впервые прикоснулся к оружию. После Февральской революции 1917 года принимал участие в разоружении полиции, в аресте жандармов и провокаторов. В том же году впервые был арестован "ищейками Временного правительства Керенского", но вскоре по требованию большевиков освобожден. Это было уже в Гомеле.

В отличие от московских и питерских "коллег", в конце 1917-го Хавкин и его товарищи даже не заметили, что их партия стала правящей. "Буржуазную" администрацию достаточно скоро сменила оккупационная, немецкая. Матвей снова ушел в подполье. После эвакуации интервентов возглавил местную ЧК. С тех пор револьвер стал привычной частью его ежедневной экипировки.

В марте 1919-го в Гомеле начался знаменитый Стрекопытовский мятеж. Хавкин и его бойцы храбро сражались на улицах города. Сам Матвей был участником легендарной обороны отеля "Савой". Выжил чудом, один из немногих. И вскоре опять ушел воевать.

Весной 1919 года, видя растущую угрозу с запада, советская власть создавала в Белоруссии вооруженные отряды из партийцев и передовых рабочих, пытаясь сдержать интервентов. Так был организован Первый Гомельский революционный пролетарский коммунистический батальон. Подразделение было отлично укомплектовано, многие бойцы имели богатый фронтовой опыт. Хавкин оказался в нем едва ли не самым молодым. Выступили в поход в конце апреля, после того, как польские войска захватили Вильно. Сражаться довелось около двух месяцев.

В июне 1919-го батальон, окруженный в районе Столбцов во главе с комбатом Селивановым оказался в плену. То были дни триумфов польской армии, поэтому к плененным красноармейцам отнеслись снисходительно. После краткого заключения в белостокской тюрьме их перевели в лагерь "Слупцы-Щелково". Еще в Белостоке Хавкин смог связаться с польскими коммунистами, те передали весточку от заключенных через линию фронта.

И пленников не оставили в беде. Для их спасения советская разведка прислала специальную группу, снабженную деньгами и связями. Заключенных вызволяли, как правило, путем подкупа польских должностных лиц, устраивали побеги. Извне руководил этой работой глава брестского коммунистического подполья Яков Быкин, а изнутри - Матвей Хавкин. Кстати, одним из первых он отправил на волю своего больного командира Селиванова. В те полные опасностей дни Хавкин и Быкин сработались, оценили друг друга по деловым качествам. Некоторых освобожденных переправили вглубь Советской России, часть из них по заданию Центра осталась в Бресте. Хавкин бежал из лагеря одним из последних.

В 1919 - 1920 годах брестским коммунистическим подпольем руководила глубоко закон-спирированная "пятерка", возглавлял которую Я. Быкин. Одним из полноправных членов этого "теневого кабинета" стал М. Хавкин. Работал под кличкой "Матвей".

Во время спасательной операции его и прочих селивановцев брестские подпольщики называли "чижиками". Для конспирации. Забавное прозвище сохранилось и на свободе. Никто не обижался, наоборот, гордились. Позднее так стали называть и других советских военнопленных - беглецов из лагеря, созданного на территории Брестской крепости.

Интересна история возникновения "пятерки". Еще в конце 1918 года, когда после революции в Германии оккупанты начали уходить из Бреста, здешние большевики пытались взять власть в свои руки и продержаться до подхода основных сил Красной Армии. Именно так было в Минске. Перед брестскими коммунистами стояла задача не пустить "белополяков" за Буг. С этой целью у немцев закупалось оружие, создавались отряды. Работой руководил Быкин. Однако не сбылось. Тогда большевики перешли на нелегальное положение.

Поначалу захватчики вели себя довольно наивно. Беспощадно искореняя коммунистов-нелегалов, польская контрразведка некоторое время была равнодушна к всевозможным профсоюзным и кооперативным организациям, которые росли, как грибы после дождя, действуя полулегально. Создавать их не разрешалось, хотя и не запрещалось. Часто благообразная вывеска была лишь ширмой для борцов с режимом.

Так, в одной из кооперативных кухонь-столовых Хавкин и его товарищи устроили главный явочный пункт. Заодно здесь кормили "чижиков". Постепенно беглецы привыкли к своему новому положению, многие из них смогли легализоваться, поскольку к началу 1920 года "пятерка" располагала большим резервом фальшивых документов. Их с великим искусством "рисовал" бывший студент Льежского университета Моисей Гринвальд. Подпольщики превратились в значительную силу, не удивительно, что вступление в город частей Красной Армии было хорошо подготовлено и обошлось без "эксцессов". Это произошло 1 августа 1920 года.

Высшим органом власти стал уездный ревком. Первые дни здесь распоряжались военные, потом председателем был назначен Михаил Мороз. Я. Быкин возглавил Брестский партийный комитет, М. Хавкин стал начальником городской милиции и комиссаром (по сути, комендантом) Брестской крепости. Слово "комендант" резало слух красным бойцам своей "старорежимностью". Общеизвестно, что новая власть разместилась в солидном двухэтажном доме (ныне на углу Советской и Пушкинской улиц). Однако не все знают, что помещение и мебель для ревкома подыскивал лично Матвей Хавкин. Об этом и документ имеется.

Кстати, о документах. За время своей деятельности в городе органы советской власти успели создать совсем немного "бумаг". Да и то при отступлении значительная их часть была уничтожена. Оригиналы этих документов сейчас ценятся на вес золота. Почему так дорого? Дело в том, что в период с октября 1917-го по сентябрь 1939 года советская власть в Бресте существовала на протяжении... 18 дней. И все это время "главным силовиком" города был Матвей Хавкин. Потому и ценны его мандаты, сохранившиеся в фондах Брестского областного краеведческого музея. На некоторых из них имеются автографы Я. Быкина.

После отхода на восток М. Хавкин занимал ряд ответственных постов. Возглавлял комитет по борьбе с дезертирством в Пинске, командовал кавалерийским заградительным отрядом. В 1921 году, после подписания мирного договора с Польшей, остался на чекистской работе в Гомеле, командовал милицией целой губернии.

Город находился на территории России, а когда в 1927-м его передали БССР, Хавкин ушел с должности - не сработался с новым начальством.

ОТ РЕДАКТОРА САЙТА "ВСПОМНИМ ВСЕХ ПОИМЕННО": 

А дальше, уважаемый читатель, И. Курков рассказывает "факты" из биографии М. Хавкина, которые больше смахивают на фантастический детектив. Прочитав эту порцию фантазий ниже, вернитесь к началу страницы и прочтите подлинную биографию Хавкина. Как говорится, почувствуйте разницу! 

В том же году специалиста по борьбе с контрреволюцией направили в Казахстан, где подняли голову "баи-полуфеодалы". После успешного завершения миссии был переведен в Дагестан, а в 1930-м выехал на север. До 1934 года являлся одним из руководителей города Смоленска. 

7 мая 1934 года указом ЦИК СССР на Дальнем Востоке была образована Еврейская автономная область с центром в Биробиджане. В течение нескольких лет М.П. Хавкин возглавлял это административное образование. Здесь пригодились чекистские навыки, пришлось выполнять ряд ответственных заданий на советско-китайской границе. 

В 1937 году был отозван в Москву, в распоряжение ЦК ВКП(б), после чего направлен на хозяйственную работу. 

В 1938-м избран членом ЦИК СССР. 

Матвей Павлович дожил до преклонного возраста, являлся персональным пенсионером союзного значения […]


Илья Курков  
Беларусь в мире, № 3, 2006, C. 42-46 

http://library.by/portalus/modules/belarus/readme.php?subaction=showfull&id=1466076642&archive=1466076924&start_from=&ucat=&

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ