Хавкин Матвей Павлович

Отправлено 22 авг. 2016 г., 20:35 пользователем Редактор   [ обновлено 19 сент. 2017 г., 6:04 ]

"Чижик" высокого полета 


Когда б вы знали, из какого сора... Да, сюжеты знаменитых произведений их авторы часто находят "случайно". О происхождении многих из них мы знаем, но первичные идеи гораздо большего числа любимых книг и их героев остаются загадкой. Разгадки же часто хранятся на полках архивов.

Для Матвея Павловича Хавкина лучше других подходит романтическое определение "человек-легенда". В смутные времена социальных потрясений, на изломе эпох такие люди не теряются, как большинство сограждан, а действуют решительно и смело. Потому часто побеждают.

Родился Матвей (Самуил Тевелевич) в 1897 году в Рогачеве. Мать умерла, когда мальчику было 5 лет. Заработка отца на семью не хватало, жизнь была скудной. В десять лет ребенка отдали в учение к портному, а в четырнадцать он бежал из дому "в люди"; работал в Донбассе, в поисках куска хлеба исколесил много дорог. С началом Первой мировой войны Матвей вернулся на родину, где под влиянием старшего брата - члена Полесского подпольного комитета партии большевиков - примкнул к организации. Продолжил нелегальную работу в Самаре. Здесь в январе 1916 года вступил в партию, чем впоследствии заслуженно гордился - далеко не каждый коммунист имел дореволюционный стаж.

Самарский период стал очень важным в жизни молодого революционера. Он познакомился с известными деятелями большевистской партии В. Куйбышевым и Н. Шверником - впоследствии членами советского правительства. И еще важное обстоятельство: в Самаре Хавкин впервые прикоснулся к оружию. После Февральской революции 1917 года принимал участие в разоружении полиции, в аресте жандармов и провокаторов. В том же году впервые был арестован "ищейками Временного правительства Керенского", но вскоре по требованию большевиков освобожден. Это было уже в Гомеле.

В отличие от московских и питерских "коллег", в конце 1917-го Хавкин и его товарищи даже не заметили, что их партия стала правящей. "Буржуазную" администрацию достаточно скоро сменила оккупационная, немецкая. Матвей снова ушел в подполье. После эвакуации интервентов возглавил местную ЧК. С тех пор револьвер стал привычной частью его ежедневной экипировки.

В марте 1919-го в Гомеле начался знаменитый Стрекопытовский мятеж. Хавкин и его бойцы храбро сражались на улицах города. Сам Матвей был участником легендарной обороны отеля "Савой". Выжил чудом, один из немногих. И вскоре опять ушел воевать.

Весной 1919 года, видя растущую угрозу с запада, советская власть создавала в Белоруссии вооруженные отряды из партийцев и передовых рабочих, пытаясь сдержать интервентов. Так был организован Первый Гомельский революционный пролетарский коммунистический батальон. Подразделение было отлично укомплектовано, многие бойцы имели богатый фронтовой опыт. Хавкин оказался в нем едва ли не самым молодым. Выступили в поход в конце апреля, после того, как польские войска захватили Вильно. Сражаться довелось около двух месяцев.

В июне 1919-го батальон, окруженный в районе Столбцов во главе с комбатом Селивановым оказался в плену. То были дни триумфов польской армии, поэтому к плененным красноармейцам отнеслись снисходительно. После краткого заключения в белостокской тюрьме их перевели в лагерь "Слупцы-Щелково". Еще в Белостоке Хавкин смог связаться с польскими коммунистами, те передали весточку от заключенных через линию фронта.

И пленников не оставили в беде. Для их спасения советская разведка прислала специальную группу, снабженную деньгами и связями. Заключенных вызволяли, как правило, путем подкупа польских должностных лиц, устраивали побеги. Извне руководил этой работой глава брестского коммунистического подполья Яков Быкин, а изнутри - Матвей Хавкин. Кстати, одним из первых он отправил на волю своего больного командира Селиванова. В те полные опасностей дни Хавкин и Быкин сработались, оценили друг друга по деловым качествам. Некоторых освобожденных переправили вглубь Советской России, часть из них по заданию Центра осталась в Бресте. Хавкин бежал из лагеря одним из последних.

В 1919 - 1920 годах брестским коммунистическим подпольем руководила глубоко закон-спирированная "пятерка", возглавлял которую Я. Быкин. Одним из полноправных членов этого "теневого кабинета" стал М. Хавкин. Работал под кличкой "Матвей".

Во время спасательной операции его и прочих селивановцев брестские подпольщики называли "чижиками". Для конспирации. Забавное прозвище сохранилось и на свободе. Никто не обижался, наоборот, гордились. Позднее так стали называть и других советских военнопленных - беглецов из лагеря, созданного на территории Брестской крепости.

Интересна история возникновения "пятерки". Еще в конце 1918 года, когда после революции в Германии оккупанты начали уходить из Бреста, здешние большевики пытались взять власть в свои руки и продержаться до подхода основных сил Красной Армии. Именно так было в Минске. Перед брестскими коммунистами стояла задача не пустить "белополяков" за Буг. С этой целью у немцев закупалось оружие, создавались отряды. Работой руководил Быкин. Однако не сбылось. Тогда большевики перешли на нелегальное положение.

Поначалу захватчики вели себя довольно наивно. Беспощадно искореняя коммунистов-нелегалов, польская контрразведка некоторое время была равнодушна к всевозможным профсоюзным и кооперативным организациям, которые росли, как грибы после дождя, действуя полулегально. Создавать их не разрешалось, хотя и не запрещалось. Часто благообразная вывеска была лишь ширмой для борцов с режимом.

Так, в одной из кооперативных кухонь-столовых Хавкин и его товарищи устроили главный явочный пункт. Заодно здесь кормили "чижиков". Постепенно беглецы привыкли к своему новому положению, многие из них смогли легализоваться, поскольку к началу 1920 года "пятерка" располагала большим резервом фальшивых документов. Их с великим искусством "рисовал" бывший студент Льежского университета Моисей Гринвальд. Подпольщики превратились в значительную силу, не удивительно, что вступление в город частей Красной Армии было хорошо подготовлено и обошлось без "эксцессов". Это произошло 1 августа 1920 года.

Высшим органом власти стал уездный ревком. Первые дни здесь распоряжались военные, потом председателем был назначен Михаил Мороз. Я. Быкин возглавил Брестский партийный комитет, М. Хавкин стал начальником городской милиции и комиссаром (по сути, комендантом) Брестской крепости. Слово "комендант" резало слух красным бойцам своей "старорежимностью". Общеизвестно, что новая власть разместилась в солидном двухэтажном доме (ныне на углу Советской и Пушкинской улиц). Однако не все знают, что помещение и мебель для ревкома подыскивал лично Матвей Хавкин. Об этом и документ имеется.

Кстати, о документах. За время своей деятельности в городе органы советской власти успели создать совсем немного "бумаг". Да и то при отступлении значительная их часть была уничтожена. Оригиналы этих документов сейчас ценятся на вес золота. Почему так дорого? Дело в том, что в период с октября 1917-го по сентябрь 1939 года советская власть в Бресте существовала на протяжении... 18 дней. И все это время "главным силовиком" города был Матвей Хавкин. Потому и ценны его мандаты, сохранившиеся в фондах Брестского областного краеведческого музея. На некоторых из них имеются автографы Я. Быкина.

После отхода на восток М. Хавкин занимал ряд ответственных постов. Возглавлял комитет по борьбе с дезертирством в Пинске, командовал кавалерийским заградительным отрядом. В 1921 году, после подписания мирного договора с Польшей, остался на чекистской работе в Гомеле, командовал милицией целой губернии.

Город находился на территории России, а когда в 1927-м его передали БССР, Хавкин ушел с должности - не сработался с новым начальством.

В том же году специалиста по борьбе с контрреволюцией направили в Казахстан, где подняли голову "баи-полуфеодалы". После успешного завершения миссии был переведен в Дагестан, а в 1930-м выехал на север. До 1934 года являлся одним из руководителей города Смоленска.

7 мая 1934 года указом ЦИК СССР на Дальнем Востоке была образована Еврейская автономная область с центром в Биробиджане...

 

Илья Курков  
Беларусь в мире, № 3, 2006, C. 42-46 

http://library.by/portalus/modules/belarus/readme.php?subaction=showfull&id=1466076642&archive=1466076924&start_from=&ucat=&


... Продолжим повествование И. Куркова и дополним его дальневосточным периодом биографии Хавкина М.П. 

Вновь образованную автономную область на Дальнем Востоке в августе 1934 года возглавил Хавкин Матвей Павлович (Мордух Тевелевич). Сначала он был назначен секретарем оргбюро, а с 1935 года - 1-м секретарем обкома ВКП(б) ЕАО и одновременно 1-м секретарем Биробиджанского горкома ВКП(б).

В мае 1937 года Хавкина освободили от должности, и он уехал в Москву. Там он работал заведующим мастерской № 8 «Швейремонтодежда» Ростокинской швейной артели, а проживал в дачном поселке «Новь» Кунцевского района Московской области на станции Раздоры. 

16.01.1938 Хавкина арестовали, и в марте 1938 доставили для следствия в Хабаровск. Три года шло "следствие" по его делу. О том, через что прошел этот человек в застенках НКВД, требуется отдельный рассказ... 28-30.01.1941 Военный Трибунал Дальневосточного фронта приговорил Хавкина М.П. по совокупности обвинения по статьям 58-1а-7-8-11 УК РСФСР по ст. 58-7 УК РСФСР к 15 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет, без конфискации имущества. 

Наказание он отбывал в ОЛП (отдельном лагерном пункте) «Комендантский» Чаун-Чукотского отделения СВИТЛ НКВД СССР в п. Певек, где был бригадиром-заведующим портновской мастерской ОЛП. 

02.06.1950 досрочно освобожден из ИТЛ и до декабря 1953 работал заведующим портновской мастерской - старшим мастером-закройщиком Административно-хозяйственного отдела УМГБ СССР на Дальнем Севере. 

В 1954-1956 находился в административной ссылке на поселении в г. Кокчетаве Казахской ССР, работал старшим мастером-закройщиком швейного цеха Кокчетавского горпромкомбината. 

Реабилитирован 11.01.1956 определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР за отсутствием состава преступления. Из ссылки освобожден 01.02.1956 УМВД Кокчетавской области. Восстановлен в партии. 

С мая 1956 на пенсии в Москве, персональный пенсионер союзного значения. 

Умер в Москве в декабре 1980. 


Жена Хавкина М.П. тоже была репрессирована.

Хавкина (Шифрина) Софья Хоновна, 1900, урожен. г. Гомеля, Белоруссия, еврейка. Перед арестом она проживала в Москве. Арестована 05.11.1938 УНКВД СССР по Московской области. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР 05.01.1940 «за антисоветские высказывания» приговорена к 3 годам ИТЛ. Срок отбывала в Карлаге. Освобождена 25.08.1942 по отбытии срока наказания. Реабилитирована 13.11.1956 постановлением Президиума Мосгорсуда за отсутствием состава преступления.  

 









Гомельский след Остапа Ибрагимовича

 

Как сами признавались Ильф и Петров, в конце романа «Двенадцать стульев» судьбу Остапа Бендера решил жребий: «В сахарницу были положены две бумажки, на одной из которых дрожащей рукой был изображен череп и две куриные косточки. Вынулся череп, и через полчаса великого комбинатора не стало. Он был прирезан бритвой». Однако спустя три года Бендер «воскресает». Начало романа «Золотой теленок» словно списано с громкого уголовного дела 20–х годов. Афериста всесоюзного масштаба, выдававшего себя за главу Узбекистана, разоблачили и арестовали в Гомеле.

 

Любимый сын лейтенанта Шмидта


Утром 8 августа 1925 года загорелый мужчина южной внешности в темном пиджаке, белых брюках и лакированных штиблетах сошел с поезда на станции Гомель. Багажа при нем не было. Уверенным шагом он направился в местный губисполком. Председатель Егоров был растерян и смущен неожиданным визитом. Респектабельный южанин представился председателем Центрального исполнительного комитета Узбекистана Файзуллой Ходжаевым и предъявил документы. Как оказалось, товарищ Ходжаев попал в весьма затруднительное положение, в поезде воры украли у него все деньги и вещи. Чиновник из солнечной республики попросил 50 рублей на билет домой и несколько дней отдыха. Ему дали не только деньги, но и лучший номер в главной городской гостинице «Савой». Директор Гомельского областного музея военной славы Павел Жданович знает подробности тех дней: 

— Гомель стал вторым городом БССР, в который приехал этот 27–летний азиат. За неделю до этого его принимал в Минске председатель ЦИК Белорусской ССР Александр Червяков. Узбекский гость поведал ту же драматическую историю и попросил одолжить немалую сумму на обратную дорогу — 500 рублей. Правда, Червяков из республиканской казны денег не дал, а направил телеграмму в узбекское представительство в Москве. Они очень оперативно прислали нужную сумму.

Вечером гомельские чиновники устроили крупный банкет по случаю неожиданного визита главы Узбекистана. Не внушил доверия азиатский гость только начальнику местной милиции Матвею Хавкину.


Сеанс разоблачения


Подозрения у гомельского милиционера вызвала не только дорожная история с кражей, но и документы главы Узбекской республики. Они были выданы в Симферополе председателем ЦИК Крыма Вели Ибрагимовым. Фото тогда не прилагалось, поэтому Хавкин придумал необычный способ разоблачить афериста. В журнале «Красная нива» он нашел портреты всех руководителей союзных республик. После изучения снимков в гостиницу «Савой» была направлена оперативная группа.

— Интерес Матвея Хавкина к незнакомцу был вполне рабочий. В 20–е годы активно ловили «шпионов» из соседней Польши. Поэтому незнакомец с документами крупного партийного руководителя и странной историей вызвал обоснованное подозрение, — анализирует материалы уголовного дела замдиректора по научной работе Гомельского музея криминалистики Константин Мищенко. — Когда милиционеры пришли арестовывать афериста, тот вел себя очень хладнокровно, предлагал поехать на телефонную станцию, связаться с Червяковым, Калининым и даже Сталиным. Но при обыске в номере нашли справку об освобождении из тифлисской тюрьмы на имя Тургуна Хасанова. Переговоры с Москвой оказались излишними.

Но все же в Москву был направлен отчет. Бывший рогачевский портной Матвей Хавкин, выброшенный революцией на политическую арену, не желал ограничивать свой карьерный рост уездным Гомелем. Разоблачение крупного афериста Тургуна Хасанова было представлено как личный успех начальника гомельской милиции. Хавкин в будущем пойдет на повышение, а его отчет станет основой для фельетона «Знатный путешественник» в газете «Правда». Именно этот фельетон и творческую идею плутовского романа принесет Валентин Катаев начинающим писателям Ильфу и Петрову.


Я бы взял частями. Но мне нужно сразу


Большинство исследователей образа великого комбинатора пока обнаружили только два реальных прототипа гражданина Бендера. Первый — известный одесский авантюрист Осип Шор, он был хорошо знаком с Валентином Катаевым. В юности Шор зарабатывал различными способами: был подставным женихом, художником–аферистом, разъездным гроссмейстером и даже выступал с цирковыми номерами. Чем не светлый образ охотника за чужими фамильными бриллиантами?

Второй — уроженец города Коканда Тургун Хасанов. Гомель стал финальной точкой его всесоюзного путешествия. После задержания оказалась, что на счету «узбекского комбинатора» несколько десятков обманутых руководителей крупных городов: Новороссийска, Ялты, Симферополя, Харькова, Полтавы и т.д. Для полноты картины не хватало только Балаганова, Паниковского и Козлевича. Два романа — два прототипа Остапа Бендера, которого убил Воробьянинов, а «воскресил» Хавкин? У литератора из Гомеля Анны Кот свои рассуждения на эту тему:

— Безусловно, история афериста Тургуна Хасанова перекликается с образом сына лейтенанта Шмидта. Но уже в романе «Двенадцать стульев» на свадьбе мадам Грицацуевой появляется узбекский колорит. Вспомните тост Остапа «за народное просвещение и ирригацию Узбекистана»! А его обещание Эллочке–людоедке «подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана». Ну и, конечно, отчество Ибрагимович, скорее всего, навеяно «крестным отцом» Хасанова — главой Крыма Ибрагимовым. Поэтому нельзя сказать, что гомельские милиционеры «воскресили» Бендера. Скорее, они участвовали в его «творческом зачатии». Вряд ли Остап должен был погибнуть от бритвы Воробьянинова. Я думаю, Ильф и Петров слукавили, сюжет «Золотого теленка» был задуман, возможно, еще раньше «Двенадцати стульев»... Тургун Хасанов этому подтверждение.


Удивительно, с таким счастьем – и на свободе


Судьба не щадила великого комбинатора. В конце первого романа его почти убивают. В финале второго беспощадно грабят, губя всякий интерес к дальнейшим авантюрам. Правда, судьба литературного героя оказалась куда счастливее реальных участников этой истории. Председатель Крымского ЦИК Вели Ибрагимов, выдавший Хасанову «золотые» документы, был расстрелян в 1928 году. Спустя 9 лет, в 1937–м, такая же участь постигла узбекского руководителя Файзуллу Ходжаева. Александр Червяков, принимавший авантюриста в Минске, покончил с собой накануне ареста.

Начальник гомельской милиции Матвей Хавкин все–таки сделал политическую карьеру. С 1935 по 1937 год он был первым секретарем обкома ВКП(б) Еврейской автономной области. В 1938 году арестован за контрреволюционную троцкистскую деятельность, из лагерей живым уже не вернулся (здесь автор статьи явно ошибается, Хавкин остался жив - прим. Редактора). Естественно, реабилитирован.

Аферист Тургун Хасанов через несколько лет вышел на свободу. Возможно, от длительного срока его спасло «крестьянское» происхождение. У опытного мошенника, скорее всего, была и такая справка. Он мог даже успеть прочитать литературную версию своих приключений. Роман «Золотой теленок» впервые был опубликован в 1931 году в журнале «30 дней». Жизнь «узбекского комбинатора» обрывается год спустя, в одной из ссыльных тюрем он был убит блатными — заколот «заточкой».

И только Остап Бендер продолжает «командовать парадом», вызывая добрую улыбку на лицах все новых поколений читателей.


Афанасий ПАВЛОВ.

Советская Белоруссия №112 (24249). Четверг, 20 июня 2013 года.

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ

"Я докажу, что я не враг!"

"16 января 1938 года я был арестован в Москве, где я работал, и доставлен по этапу в Хабаровскую Внутреннюю тюрьму 16 марта 1938 года. По прибытии, через несколько дней, меня вызывали по ночам и сильно избивали и надевали наручники - РысенкоМалкевич, причиняли мне сильные и мучительные боли.

А потом я был взят на допрос 31 марта 1938 года, где меня беспрерывно держали 14 (четырнадцать) суток, т.е. до 13 апреля 1938 года, а потом посадили в карцер до 20 апреля, где я также был избит. 

За время моего нахождения в кабинете меня часто держали в наручниках, и в этом положении [я] постоянно избивался Цивилевым, Инжеватовым, МалкевичемРысенко. Это довело меня до ужасного, неописуемого положения. От меня требовали явную клевету, чтобы я написал. Но никакого следствия не было.

Малкевич велел писать заявление на имя Люшкова, как лучшего сына народа, и [на имя] секретаря крайкома Стацевича. Что я перед ним должен изобразить себя как врага, а также и других людей, тем самым оклеветать не только себя, но и людей.

Рысенко мне заявил, что «ты отсюда живым не выйдешь». Когда я ему сказал, что я не знаю, о чем писать, он сказал, что [мы] тебе поможем. И начал мне Малкевич диктовать явную клевету и ложь на партию и Великого Вождя И.В. Сталина и на лучшего его соратника - Л.М. Кагановича. От меня требовали, чтобы я это, то, что они, Малкевич и Рысенко, диктуют, выдал за свое. Кроме того, мне было сказано, что «мы из тебя сделаем все, что захотим», и начались ужасные постоянные пытки, избиения, унижения, издевательства, которые продолжались по существу 2 месяца, при каждом вызове, особенно в апреле-мае 1938 года.

6 апреля 1938 года, во время нахождения без сна, меня сильно избивали, и когда я был в невменяемом состоянии, заставляли делать очные ставки. Я также слышал голоса знакомых людей-биробиджанцев, которых в соседних комнатах готовили к очной ставке со мной. Их также избивали. Но фактически никакой очной ставки не было и не могло быть. Приводили очень часто людей, спрашивали, показывая на человека, - «знаешь его как члена организации?». А кого и не спрашивали, а потом составляли где-то протокол и заставляли подписывать так называемый протокол очной ставки, и тем самым заставляли клеветать одного на другого. Писали, что хотели, но читать не давали, говорили: «потом будешь читать». Так продолжалось несколько дней. Все же нашлись люди, которые отказались от лжи: Габриэль, Морозов, Конколь, Гутман и др.

Очные ставки проводили Инжеватов, Цивилев, Малкевич, присутствовали РысенкоБонов. Многие протоколы даже не подписывали, и все это представляли как документ. Однажды мне Цивилев заявил: «А все же мы тебя с очными ставками…того…надули. Теперь все сделано, что мы хотели»...

В ночь на 21 апреля 1938 года меня опять вызвали на 5 этаж, где меня опять начали избивать и надели наручники. Малкевич и Инжеватов требовали, чтобы я писал показания на ряд людей, что они правотроцкисты, а также на себя. А потом заявили, что я должен написать, что я и другие люди недовольны вождем партии Сталиным, а также [о том], что в Биробиджане хотели отравить Кагановича и что существует в нашей области, где я раньше работал, правотроцкистская организация.

Я никак не мог согласиться, чтобы клеветать на вождя партии любимого Сталина, а также на любимого Кагановича. Мои записи признали негодными и мне, кроме того, пришлось писать списки – кого я только знал, чтобы из них выбрать врагов. […] с меня раздели пальто и забрали сапоги и шапку, а потом лишь возвратили через месяц. Но шапку Инжеватов оставил у себя в кабинете и не возвратил […].

В мае 1938 года мне предложил мой следователь Инжеватов напечатанный протокол, не давая его целиком читать, а приказал [его] подписать. Когда я отказался, то он вызвал Рысенко и еще кого-то, и начали бить. И меня насильно заставили в бесчувственном состоянии подписать, хотя моей настоящей подписи так и нет, но он [протокол] выдается в моем деле за настоящий документ. И почему там поставлена дата 13 апреля 1938 года, хотя это было уже в мае?

Во время этих допросов у меня появилась  галлюцинация от выстоек без сна и припадки. Инжеватов, при участии Цивилева, выбил два зуба. Инжеватов сказал: «Зубов какой ряд тебе – верхних или нижних?». А потом Цивилев смеялся, говорил мне: «Не надо допускать до этого, есть указание Люшкова – сделать, и будет сделано. Я за тебя не хочу сидеть, и другие тоже. Будь уверен, что если захочу – будешь сегодня братом Гитлера, или японского императора из тебя сделаю».

Все это на меня так отразилось, что я лежал долго больной в камере, а потом лежал три месяца в тюремной больнице, исходил кровью, головокружение. Физически и морально был доведен до ужасного состояния, что и сейчас страшно вспомнить.

Кроме этого, я терпел какую-то национальную неприязнь и даже оскорбления со стороны Рысенко […].

После 27 мая 1938 года до 17 января 1939 года дело вели другие следователи. Инжеватова я не видел, а также других, которые меня избивали, применяли другие средства физических мер воздействия.

Все [другие] следователи, хотя никаких письменных документов-протоколов не составляли, но обходились [со мной] как достойные представители партии. Я чувствовал, что они хотят только правду, что НКВД интересует только правдивое положение.

[Я] следователям рассказывал о том, что со мной проделывали, и узнал, что за эти проделки кое-кто пострадал, что те, которые вели биробиджанские дела, арестованы: Рысенко, Малкевич и другие. Но все же сейчас оказалось, что их материал в моем деле фигурирует как действительный, в том числе показания и очные ставки, от которых отказались. А также и те [материалы], которые на суде ими отвергнуты, и то вложили в мое дело.

17 января 1939 года я вдруг попал на допрос в комнату № 326, и опять увидел после 7 месяцев Инжеватова, который мне сказал, что [я] должен писать показания. Когда я заявил нынешнему старшему следователю Инжеватову, что лгать я не намерен, я был сильно избит, до того, что когда я упал на пол, то по мне сильно ударили ногами, и избиение продолжалось довольно длительно. Потом меня начали часто вызывать, требовали [подписать] старые [протоколы], но никакого следствия не было ни по существу, ни по форме – ругань и оскорбления.

После Инжеватова, т.е. после мая 1938 года, [я был] у 10-12 следователей, но подобного отношения не встречал, и никто из них от меня не требовал неправды, [следствие…] проводилось требовательно, достойно и по закону […].

Бонов – сделователь мне сам сказал, что он предложил Финкельштейну выбрать вербовщика и рекомендовал, как националиста, Либерберга. А он выбрал Хавкина. Правда, сказал Бонов, я с ним возился 10 дней, [и] ногти на пальцах ног он будет чувствовать. Я не знаю, насколько правду мне говорил Бонов. А потом Бонов сказал: «Не жалей его. […] очную ставку, раз он на тебя говорит, давай и ты на него».

Бурбуль, мне следователь говорит, мной завербован как предкрайОСО. А я его лишь знал как инструктора отдела крайкома. А то, что он работал в Осоавиахиме – не знаю […].

Я не могу, прямо стыдно писать, что со мной делал сержант «Ваня», как его называл Рысенко. Кроме разных проделок со стулом и шилом, булавкой, еще такие унижения, что писать неудобно и стыдно. При этом всегда подчеркивалось, что от имени Люшкова, [они] «люшковцы».

Однажды Малкевич составил протокол и говорит: «На, скушай, он мне не нужен. Не хочешь отравление, то будет убийство».

Потом началось новое: «Вы хотели убить Блюхера и Стацевича». А ведь Стацевича на Дальнем Востоке я даже не видел. «Ты же бывший офицер, как же ты хотел быть губернатором?». […]

Меня привели больного к Семенову, и он начал кричать на меня, легко ударил по лицу несколько раз. Ты, говорит, не назвал, какой ты [правый], какой ты левый? Ты еще хочешь, чтобы я выдал тебя террористом? Да может скажешь, что ты шпион? Ты просто м[удак] и г[овно] и другие слова. Я так и не понял, что он от меня хотел.

А потом два человека [вошли] в камеру и вызвали ко мне сестру, а потом уже доктора, [когда] я уже сходил кровью и еле лежал. Потом меня отправили в больницу, откуда меня несколько раз брали на допрос […].

Однажды мне Рысенко сказал, что я должен вести себя как следует, что на тебя люди говорят, то вали на них. Это сказал и Бонов: «Не жалей их». Рысенко сказал, что «мы наверху так договорились: будешь хорошо [себя вести], будет и тебе хорошо», и позвонил Крумину о режиме [тюремном]. Что «выпустить мы тебя не выпустим, сейчас [нужно] будет [по]ехать поработать на [культурно-воспитательной работе] в лагере. Это все в наших руках». Тогда я ему сказал, что какой из меня [воспитатель] сейчас, я хороший портной. «Ну что ж, будешь работать по [портной] линии», - и стал требовать от меня ложные заявления на [Личева, Бауэра] и др. […]

Однажды Инжеватов мне тоже сказал: «Если Александр Маркович Малкевич захочет, то он все сделает у Генриха Самойловича [Люшкова]. Ты пойми, и делай, что говорят». Все это делалось, чтобы всеми путями столкнуть меня в пропасть.

Когда я находился на выстойке (называли это «конвейер») в комнате 225 у Цивилева и меня тогда били, вдруг зашел какой-то в вольной одежде. Я думал, что это начальство или прокурор, ибо ему все оказали внимание. Я только стал заявлять жалобу, [как] меня, в его присутствии, Малкевич начал бить за это. Как я узнал потом, это был Каган. Потом не [досталось] не хуже, чем в 576 комнате. Все время подчеркивалось, что «мы – люшковцы», и что «нами в крае руководят лучшие люди на ДВК – Люшков и Стацевич».

Прямо трудно самому становится, как вспомнишь, что со мной проделывали такие люди, которые меня били и мучали […].

Я обращаюсь к руководителям края, НКВД, действительно лучшим людям партии и страны: разобраться и помочь мне установить по-настоящему правду. Ибо когда мне говорят, что я за капитализм – это же неверно! Я с малых лет не наедался хлебом, работал у хозяевов за кусочек хлеба. Я слова «капиталист, буржуй» презираю, и вспоминаю свое беспризорное голодное детство. Я ведь даже никогда не учился, и даже еврейскую школу [не окончил].

Я хочу жить,  работать, трудиться, учиться и доказать своей партии, своему родному Сталину, великой Родине моей, что я подлинный пролетарий СССР, [что] я могу работать в любых труднейших условиях, что я могу как высококвалифицированный рабочий-портной, имеющий специальность не только по индивидуальной пошивке, но как швейник-организатор массового производства швейных изделий, одевать граждан нашей красивой страны в красивую одежду, достойную красоты Страны Советов.

 Если бы наша страна дала мне возможность работать где бы то ни было – вот о чем я бы просил. И это мое единственное желание – честно работать и учиться, и доказать, что я не достоин этого позорного слова – «враг». Будь прокляты эти враги! Я прошу: помогите мне, и я докажу, что я не враг, а человек".

7 апреля 1939 г. г. Хабаровск


ЛЮШКОВ Генрих Самойлович, 1900, еврей, комиссар госбезопасности 3-го ранга, в 1937-1938 - начальник УНКВД СССР по ДВК. В июне 1938, опасаясь неминуемого ареста, бежал в Маньчжурию, активно сотрудничал с японской разведкой. По официальной версии, 19.08.1945 убит японцами в Дайрэнской военной миссии, а его тело тайно кремировано. Но в начале 2000-х годов были рассекречены некоторые американские документы той эпохи. Из них следует, что в августе 1945. Г.С. Люшков, в обстановке  краха Японии, бежал  и  укрылся на одной из конспиративных квартир американской разведки, а в октябре того же года был доставлен в США. Жил  по новым документам в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, был консультантом ЦРУ и Госдепартамента по проблемам Дальнего Востока и советской внешней политики. Автор нескольких «закрытых» монографий по истории советской  разведки. В 1960 вышел на пенсию, вел размеренный образ жизни, будучи вполне обеспеченным человеком. Общения с публикой избегал по соображениям безопасности. Последние несколько лет жизни серьезно болел. Умер в 1968.

КАГАН Моисей Аронович, 1904, еврей, майор госбезопасности, в 1936-1937 - заместитель начальника УНКВД по Азово-Черноморскому краю, с октября 1937 - первый заместитель начальника УНКВД по ДВК. Арестован в апреле 1938. Осужден 21.02.1940 ВК ВС СССР к ВМН. Расстрелян. Не реабилитирован.

МАЛКЕВИЧ Александр Маркович, 1903, еврей, ст. лейтенант госбезопасности, помощник начальника 3 отдела УГБ УНКВД по ДВК.  Арестован 11.07.1938 по ст.ст. 58-17 "б", 58-8, 58-11 УК РСФСР как участник якобы существовавшей на ДВ правотроцкистской организации. В ходе расследования причастность к правотроцкистской организации не доказана, но установлено, что в процессе следствия он грубо нарушал законность, применял к арестованным меры физического воздействия, добиваясь от них вымышленных показаний, в показания вписывал ни в чем не повинных лиц. Осужден 27.03.1941 ВТ войск НКВД Хабаровского округа по ст. 193-17 (б) УК РСФСР к ВМН, однако ВК ВС СССР заменила расстрел на 10 лет ИТЛ без поражения в правах. Срок наказания отбыл полностью. Не реабилитирован.

ОСМОЛОВСКИЙ Виктор Иосифович, 1907, член ВКП(б) с 1932, капитан госбезопасности, ВРИД начальника УНКВД по Уссурийской области (15.08.1937-10.1937), начальник ОО ГУГБ НКВД Тихоокеанского флота (22.10.1937-1938). Арестован в 1938. Осужден 29.08.38 ВК ВС СССР к ВМН. Расстрелян. Не реабилитирован. 

ПАШКИН-БОНОВ Федор Иванович, 1896, русский, член ВКП(б) с 1920, капитан госбезопасности. В 1936-1939 - сотрудник УНКВД по ДВК. В ходе следствия грубо нарушал законность, применял к арестованным меры физического воздействия, добиваясь от них вымышленных показаний, в показания вписывал ни в чем не повинных лиц. По непонятным причинам к уголовной ответственности не привлекался. 29.01.1939 уволен из НКВД по дискредитирующим основаниям.

РЫСЕНКО Михаил Петрович, 1903, ст. лейтенант госбезопасности. До 1937 – начальник отделения 5 отдела УГБ УНКВД по Азово-Черноморскому краю, затем - зам. начальника 3 отдела УНКВД по ДВК. Арестован 11.07.1938. Осужден 16.09.1938 ВК ВС СССР по ст. 58-7, 58-8 УК РСФСР к ВМН. Расстрелян 19.09.1938 в Хабаровске. Не реабилитирован.

СЕМЕНОВ Виктор Федорович, 1916, русский, сержант госбезопасности, ВРИД пом. начальника 1 отделения 4 отдела УНКВД по ДВК. Арестован 30.04.1939. Осужден 29.12.1939 ВТ войск НКВД СССР Хабаровского округа по ст. 193-17 п. «а» УК РСФСР на 7 лет ИТЛ. Не реабилитирован.

ЦИВИЛЕВ Виктор Николаевич, 1902, лейтенант госбезопасности, начальник 1 отделения 7 отдела УНКВД по ДВК. Арестован 16.05.1938 по ст. 58-1Б-8-11 УК РСФСР как "японский шпион и участник правотроцкистской организации в УНКВД по ДВК". 13.12.1939 уголовное дело прекращено за недоказанностью обвинения, реабилитирован. 15.06.1940 уволен в запас НКВД. В 1953 вышел на пенсию с должности начальника Спецотдела Управления Енисейстроя МЮ СССР, находился на пенсионном обеспечении в УМВД Красноярского края. 

ИНЖЕВАТОВ Василий Корнилович, 1906, мл. лейтенант госбезопасности, начальник отделения 3 отдела УГБ УНКВД по ДВК. В 1941-1947 работал в ДТО НКВД-ТО МГБ Амурской ж.д. (майор ГБ, в 1945 – подполковник ГБ). 14.02.1947 с должности начальника отделения МГБ на ст. Магдагачи Амурской ж.д. откомандирован в ТО МГБ Рязано-Уральской ж.д. В 1952 работал начальником Отделения охраны МГБ на ст. Астрахань. В апреле 1955 работал в отделе КГБ при СМ СССР на Приволжской ж.д.

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в  чем угодносмотрите здесь