ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Баскин Иосиф Моисеевич

Отправлено 21 нояб. 2017 г., 22:01 пользователем Редактор   [ обновлено 14 дек. 2017 г., 5:41 ]


Заведующий переселенческим отделом облисполкома ЕАО Иосиф Моисеевич Баскин родился в 1904 г. в местечке Опса в Польше, еврей. Некоторое время учился в учительской семинарии в г. Вильно, а в 1919 г. уехал в Палестину. Там он работал бетонщиком-арматурщиком, сезонным рабочим на апельсиновых плантациях, вступил в юношескую организацию при Еврейской социал-демократической рабочей партии «Поалей Цион», в 1923 г. стал членом Палестинской подпольной коммунистической партии. За коммунистическую деятельность трижды арестовывался британскими властями, и в 1928 г. был выслан из Палестины в СССР.

В Москве его перевели в члены ВКП(б), и по направлению Коминтерна отправили учиться в Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Ю.Ю. Мархлевского (КУНМЗ)

В июле 1932 г. ЦК ВКП(б) направил И. Баскина в Биробиджан. Здесь он был заведующим райЗО (районный земельный отдел), председателем Биро-Биджанского райисполкома, а после образования в 1934 г. Еврейской автономной области - заведующим переселенческим отделом облисполкома. 

В 1935 г. по инициативе 1-го секретаря обкома ВКП(б) ЕАО М.П. Хавкина исключен из партии, но Далькрайкомом восстановлен в рядах ВКП(б), и с ноября 1935 г. по август 1937 г. возглавлял Веринскую МТС (вероятно, на ст. Верино близ с. Переяславка в районе им. Лазо Хабаровского края). 

В конце 1937 г. вновь вернулся в Биробиджан, и до января 1938 г. возглавлял переселенческий отдел облисполкома ЕАО, а затем временно исполнял обязанности заведующего райЗО.

16.05.1938 арестован Управлением НКВД по ЕАО по обвинению в шпионаже в пользу польской и британской разведок, а также в принадлежности к правотроцкистской организации в ЕАО, куда якобы был завербован председателем облисполкома Либербергом И.И. Первоначально следствие велось в Биробиджане, затем в августе или сентябре 1938 г. был переведен в Хабаровск. 

В конце 1939 г. (точную дату осуждения установить не удалось) Особым совещанием при НКВД СССР приговорен к 5 годам ИТЛ. Срок отбывал на Колыме в Магадане. 

По истечении срока наказания в 1943 г. был задержан в местах лишения свободы до окончания войны. Тогда же заболел цингой, пороком сердца, трофическими язвами (после обморожения). Как инвалид 4-й группы был отправлен с Колымы "на материк": сначала в пересыльный лагерь в Находке, а затем - в Хабаровск, где в течение 8 месяцев лечился в спецлагере для инвалидов. 

Осенью 1945 г. И. Баскина перевели из Хабаровска в г. Биробиджан, где он работал в портняжной мастерской колонны № 2 Отдельного лагерного пункта "БАРМ" (Биробиджанские аторемонтные мастерские). 

После освобождения из лагеря 20.08.1946 г. первое время проживал вместе со своей семьей в с. Валдгейм, а весной 1947 г. перебрался в с. Птичник Биробиджанского района ЕАО, где в колхозе «20 лет Октября» работал овощеводом сортоиспытательного участка. 

Вновь арестован 05.10.1950 Биробиджанским РО УМГБ по ЕАО, и 07.04.1951 Особым совещанием при МГБ СССР по ст. ст. 58-1а, 58-7, 58-8, 58-11 УК РСФСР приговорен к высылке. Находился на поселении в с. Казачинском и с. Галанино Казачинского района, а затем - в с. Устьянск Абанского района Красноярского края. Освобожден в 1955 г.

29.04.1956 г. реабилитирован Военным трибуналом ДВО за отсутствием состава преступления. 

Баскин И.М. умер 26.10.1976 г. в совхозе "Большевик" недалеко от Серпухова Московской области, похоронен на местном кладбище с. Дракино близ с. Протвино.

 

Из книги Иосифа Баскина «Салюты и расстрелы. Записки уцелевшего», Екатеринбург, 1992 г.

 

... Иду коридорами обкома, заглядываю в кабинеты - везде новые, видимо недавно назначенные, незнакомые мне люди, почти все русские. Из знакомых встретил только Соню Лерман, инструктора сельхозотдела. Она была одна в отделе. Захожу и плотно прикрываю за собой дверь. Говорим почти шепотом.

- Что нового? Где люди?

- Ой, не спрашивай, Иосиф! Почти всех взяли. Мы с тобой, видимо, последние из могикан.

- Соня, ты что-нибудь слышала о тех, кто в тюрьме? О процессе Левина, Либерберга?

- Никто толком ничего не знает. Слышала, что их держали в товарных вагонах на станции. Говорили, что тюрьма переполнена.

- А где их судили?

- Этого я не знаю. Можно предположить - по приговору, что оба состава обкома судили вместе.

- Странно. Всем известно, что между ними мало общего.

- Ты наивный человек. Ничего странного. Сварили из них обоих одну кашу - от всех разом и избавились...

... Я зашел в кабинет второго секретаря обкома Ивана Афанасьевича Смирнова. Его недавно прислали из Хабаровска. На мой вопрос о причине вызова помощник Смирнова круто меняет тему разговора.

- Вы хорошо знаете Брагина, ныне арестованного? В голосе его слышатся новые, властные и требовательные нотки. Я вопросительно смотрю на него: что это, допрос?

- Звонил сюда Суворов из ГПУ[1]. Ему нужны некоторые данные об арестованном. Просил, если вы приедете, чтобы зашли к нему.

- Странно, зачем я ему понадобился? Все данные о коммунистах имеются в обкоме.

- Ну, не знаю. Вы вместе работали. Что-нибудь, наверное, требуется прояснить? - он пожал плечами.

И я направился в ГПУ. Я убеждал себя: если бы меня хотели арестовать, давно могли бы это сделать раньше. Приехать, например, в колхоз и увезти в «воронке». Но не приехали же! Что? В колхозе неудобно арестовывать? А использовать обком партии для этих целей удобно?

Я купил папирос, остановился у стройки нового здания кинотеатра, покурил не спеша. И решительно шагнул к зданию ГПУ.


Массивное капитальное здание, одно из немногих в городе с оштукатуренным фасадом, с портиком и круглыми поддерживающими колоннами, обрамляющими вход. Массивные ворота, обитые железом, глухая ограда, опоясанная поверху несколькими рядами колючей проволоки. Эти ворота поглотили уже не один десяток моих товарищей. Неужели теперь моя очередь? Окно с железной решеткой навевало страх. Со стены строго смотрел Сталин. 


Суворова[2] я никогда не видел, знал только, что он приехал сюда недавно и теперь управляет работой областного ГПУ. В комнату вошли двое: уже знакомый мне старшина и с ним молоденький лейтенант. Они приблизились ко мне, и старшина хрипло крикнул:

- Встать!

Я не торопился выполнять его команду, протестующе подняв голову:

- Как это понять?

Вместо ответа он схватил меня за грудки, тряхнул, бросил к стене:

- Молчать!

Я не успел опомниться, как он меня обыскал, ощупал, извлек паспорт, партбилет, деньги, даже папиросы отобрал.
Лейтенант, молча взиравший на все это, подошел и объявил прокурорским голосом:

- Вы арестованы, как враг народа!

- По какому праву? - возмутился я, - За что? Предъявите ордер на арест!

- Все будет предъявлено в свое время. Старшина для убедительности поднес к моим глазам бугристый, как булыжник, кулак.

- Молчи, вражина! Заткнись, а то худо будет!

Я понял, что только усугублю протестами свое положение, замолчал. Лейтенант заполнил мой формуляр. Я стоял ошеломленный, и ему пришлось по несколько раз повторять свои вопросы, прежде чем они доходили до меня. Деловито подошел старшина с ножницами, обрезал пуговицы с пиджака, брюк, рубашки. Теперь я вынужден был придерживать брюки обеими руками и чувствовал себя совсем обреченным. Вне партии, без паспорта, «враг народа» - полный букет.


Вскоре они вызвали дежурного, который также повелительно и привычно велел мне идти вперед. Он вывел меня во двор, и я там увидел еще одно одноэтажное строение с затянутыми железными решетками окнами и низкой стальной дверью. Пригнувшись, мы вошли в нее. Дежурный достал из кармана ключ, открыл им дверь одной из камер и, видя мою нерешительность, небрежно толкнул меня в спину. Дверь за моей спиной захлопнулась. Это была камера предварительного заключения. 


Когда я мало-мальски осмотрелся, то среди двух десятков потных, полуголых обитателей к своему удивлению и радости увидел знакомые лица. Гольдфайн, Брагин, Николаев, Зайд, Бейнфест - все биробиджанцы, коллеги по работе. Брагин[3], директор опытной станции, возмущался:

- Определенно вредители в нашем ГПУ. Арестовать меня, агронома-опытника, в самый разгар сева! Узнают об этом в обкоме партии - Суворову несдобровать! Приходится его разочаровать:

- Ошибаешься, дорогой. Все делается с ведома партийных органов. Меня, например, вызвал секретарь обкома Смирнов и самолично направил в это учреждение. Между ними давно все согласовано.

Зайд - бывший член аргентинской коммунистической партии. На родине он неплохо зарабатывал. Но когда начали записывать желающих переселиться в Биробиджан, он вызвался одним из первых. Уехал, преодолев сильнейшее сопротивление родителей, многочисленной родни. Когда же большая часть прибывших переселенцев стала разбегаться, он не поддался панике, остался в Биробиджане. Может, потому, что еще и женился. Жена его, Дора - близкая подруга моей Тани. Я знаю, что он кристально чистый, честный коммунист, к тому же убежденный, что лучшие коммунисты - это чекисты. И вот эти люди предъявляют ему обвинение!

На воле он всегда ходил подтянутый, в свежей сорочке, а тут, за какую-то неделю согнулся, стал ниже ростом. Больше всего его тревожило, что станет с его женой и маленьким Энри.

Другой знакомый здесь, Арон Гольдфайн[4], все время молчит. Его тоже каждую ночь вызывают к следователю, но о ходе следствия он ни с кем не делится. Арон - высокий, черноволосый, с красивым мрачным лицом, исхудавший. Недавний руководитель Киевского еврейского института культуры, он - близкий друг расстрелянного председателя облисполкома Либерберга.

Когда его среди ночи приводят от следователя, он вытягивается на полу и замирает. Я подаю ему в кружке воду, но вопросов не задаю. Ясно без пояснений - друга расстрелянного «врага народа» не очень-то жалуют.

Рядом с ним Соломон Иосифович Бейнфест[5] - пожилой, тучный, всеми уважаемый (первый, кто приехал в Биробиджан), один из первых мобилизованных в Биробиджан коммунистов. Он возвращается со следствия в полуобморочном состоянии. Проходит немало времени, прежде чем он оказывается в состоянии снова видеть и узнавать.

- Меня обвиняют в том, что вместе с Левиным и Либербергом я вознамерился создать прояпонское буферное государство. Биробиджан-го, наподобие Манчжоу-го. Каково?... Обвини они меня, скажем, в национализме, я бы, наверное, меньше удивился. По крайней мере, внешне звучало бы правдоподобно: как-никак, бывший работник ОЗЕТа, специфически еврейской организации. Но следователь даже не заикнулся об этом. Он сам знает, что, как, у него особый нюх на шпионов.

- И где же вас угораздило попасть в руки к империалистам?

- О, это давняя история. Еще в двадцатые годы в Москве я продался работнику японского посольства, оказавшемуся их резидентом. Он указал мне явки, пароль для встречи, и как только представилась возможность, я немедленно связался с японскими шпионами Левиным и Либербергом. Стал получать от них задания, втираться в доверие к другим органам, ну и... Одним словом, дело пошло!

Я подумал, что он шутит - любил Соломон Иосифович веселые розыгрыши, оболванивать публику. Но оказалось, все правда: наших расстрелянных товарищей, и в самом деле, обвиняли в связях с Японией, в намерении оторвать область от СССР.

А камера все пополняется. Привели писателя Добина[6]. Бледный, близорукий, он долго в растерянности стоит рядом с парашей у двери, надевает и снимает очки, вглядываясь в лица. Втолкнули директора областного театра Крайня[7]. В камере становится тесно, все труднее дышать.

На первом же допросе у следователя Нуждина[8] 20 апреля 1938 года[9] мне было жестко сказано:

- Не прикидывайтесь! Вы заброшены к нам из-за границы. Там вы были связаны с белогвардейцами, шпионами, нашими противниками. Какие вы получали от них задания? Как часто контактировали с врагами народа в Москве, Биробиджане, других местах? Кто еще состоял в вашей шпионской группе? Учти, Баскин, с врагами мы не церемонимся. Мы умеем заставлять их выкладывать правду.

Несколько часов длился этот диалог людей, говорящих на разных языках. Я доказывал ему фактами своей жизни, что я вовсе не тот, за кого он меня принимает, он твердил одно:

- Признавайся!

Однажды меня в три часа ночи снова вызвали наверх. Комната теперь была другая, обращенная окном не к улице, а во двор. Нуждин при моем появлении взял лист бумаги и крупными полупечатными буквами вывел на нем чернильным карандашом: «Какую шпионскую контрреволюционную работу ты выполнил?» Листок прикрепил к стене кнопками. Потом схватил меня за ворот, поволок к стене, ткнул носом в листок и сказал:

- Стой и смотри! Будешь стоять до тех пор, пока не вспомнишь.

Здесь я простоял 5 суток. Стоял днем и ночью лицом к стене. Нуждин заглядывал редко. Вместо него в комнате сидел конвоир. Он наблюдал, чтобы я не присел, не упал. Когда у меня подкашивались ноги и было ясно, что я вот-вот упаду, он обливал меня холодной водой из ведра, которое стояло наготове. Остальное время читал газету, курил, закусывал, смотрел в окно.

Первый день я выдержал сравнительно легко. Когда принесли баланду и хлеб, я отказался есть. Все пять суток я не ел. Через двое суток у меня стали опухать ноги. Я чувствовал, что слабею. Я стоял, и перед моими глазами проходила вся моя жизнь, год за годом.

Не один раз встречал я на своем пути суворовых, нуждиных, я их называл уважительно: «товарищи чекисты». Они проводили чистку за чисткой, арестовывали и уничтожали троцкистов, уклонистов, аграрников. Меня это не касалось. Я был настолько наивен, что верил: те люди - враги советской власти.

На четвертые сутки, поздно ночью, он (Нуждин) привел с собой двух помощников. Они несуетливо, как видно, дело это было для них привычным, скрутили мне руки назад и начали бить. Били по лицу, по сердцу. Били все втроем. Вместе и поочередно. Один захватывал в подмышку голову. Другой бил в сердце. Третий ломал руки. Одновременно целили по опухшим ногам, в пах. Несколько раз падал, но они тут же меня ставили на ноги и продолжали избивать. Один раз подбежал сам Суворов, ткнул кулаком в лицо, в зубы и исчез.

Когда начало светать, они ушли, снова повернув меня лицом к стене - окровавленного, с разбитым, опухшим лицом и в разорванной одежде. Я едва держался на ногах, дрожал, меня знобило, но изо всех сил я старался не упасть, потому что дал себе слово выстоять.

На пятую ночь меня снова избили. На этот раз экзекуцией руководил сам Суворов. Он выворачивал мне голову, бил кулаками по лицу, кричал, таращил глаза: «Жидовская морда». Остальные помогали ему, кто чем: ремнями, кулаками, сапогами. У меня уже не было сил стоять, я падал на стол, на них. Выливали на голову ведро холодной воды и снова: удары, дикая боль, темень в глазах, хруст костей. Я хватался за голову, за сердце. Выплевывал кровь вместе с обломками зубов. Кричал. Кричал. В какой-то момент силы покидали меня. Лежа на полу я простонал:

- Пишите, что хотите... Суворов мгновенно подскочил:

- Подпишешь?

- Пишите, что хотите, больше не могу. Нуждин диктовал:

- «Я вместе с Либербергом, Левиным планировал создать Биробиджан-го, под властью Японии...».

... В карцере я просидел две недели. Было голодно, холодно, одиноко. Особенно горько было в первомайские дни. С улицы доносилась музыка, звуки праздничной демонстрации. Я жадно ловил каждый звук. Маленькая зарешеченная щель под потолком была единственным мостиком, связывающим меня с внешним миром.

10 мая конвой вывел меня из карцера. Была ночь, мы шли по темным улицам Биробиджана. Вскоре я понял, что наш путь лежит на железнодорожный вокзал. В двух кварталах от меня находился мой дом, там спали мои дети, моя жена Татьяна. В какой-то момент мне даже показалось, что я вижу окно нашей квартиры на втором этаже. Но конвоиры не позволили мне даже чуть замедлить шаг, чтобы вглядеться в него.

Вскоре вместе с другими я уже трясся в арестантском вагоне.

В начале августа 1939 года по нашему беспроволочному телеграфу пришли вести о каких-то важных переменах в верхах. Вскоре новости обсуждали в камерах. Это было поразительно: Ежова сняли с работы и арестовали. Вместе с ним арестовали большую группу сотрудников ГПУ. Следователи растеряны, никто не знает, что будет дальше. Аресты как-будто прекратились. Прекратились и допросы.

Ночью нас, обитателей одиночек, с вещами ввели в большую общую камеру, наполненную до отказа заключенными. Шум, радостные возгласы. Споры из-за места на нарах. За 12 месяцев одиночества я отвык от людей, от шума. Оглянулся и увидел знакомых - Гольденберга, Бейнфеста, Маевского. Они тоже радостно приветствовали меня. Кое-как устраиваемся на нарах.

Гольденберг, один из первых биробиджанских переселенцев, энтузиаст и заводила, сказал:

- Все время вспоминал о погибших товарищах... Не могу примириться с их смертью. Вместе с ними погибла и наша мечта. Еврейская автономия.

- Почему погибла?

- Потому что Биробиджан - искусственное растение. Сейчас я понял: он с самого начала был обречен. Создавать автономию было бы естественно в местах традиционного размещения евреев: в Белоруссии или, скажем, в Крыму. Но Сталиным движут другие соображения. Когда японцы захватили Маньчжурию и начались пограничные конфликты, ему потребовалось заселить малолюдные приграничные районы. Задача скорее стратегическая, чем национальная. Национальные демографические факторы не учитывались вовсе, удаленность от еврейских центров, непривычный климат, отсутствие исторических корней. Биробиджан, наверное, будет жить, но он будет обычным русским городом.

- Но ты же не станешь отрицать, что начала еврейской общины здесь положены. Действуют еврейский театр, школы, техникумы, издается еврейская газета, осела какая-то часть переселенцев. Организованы еврейские колхозы и МТС. Нас там нет, но Еврейская автономная область развивается.

- Она исчезнет, потому что уничтожен актив. Ликвидировано все, что питало, заботилось о ней. Исчезло с лица земли навсегда. После такого удара еврейское переселение заглохнет. Биробиджан уже никогда не станет центром еврейской культуры…

Дня через три заключенных стали поочередно выкрикивать наверх. Там в одной комнате представители ГПУ объявляли каждому, какое принято решение на его счет. От имени Особого совещания. С нетерпением мы ждали возвращения товарищей. Один за другим они спускались к нам со словами: «5 лет Колымы... 10 лет... 8 лет...». Без суда, заочно!? Камера снова бурлит, исходит протестами. Ясно, что нас боятся судить очно, сфабрикованные обвинения рассыплются при любом разбирательстве в суде.

Я получил 5 лет Колымы. Некоторых освободили. Из 78 заключенных, находившихся в камере, таких счастливцев оказалось 19. Среди них Бузя Гольденберг.

Я вытянулся на нарах, зарылся головой в подушку. Все во мне отчаянно кричало. Долгие годы жил за рубежом, работал в подполье. Трижды, сидел в тюрьме, откуда с трудом вырвался. И вот в стране победившего социализма кончаю Колымой. За что? Кому и для чего это понадобилось? Где найти силы, чтобы все вынести?

Через четыре дня нас направили поездом во Владивосток, где располагался транзитный лагерь. Сюда, к берегу океана, один за другим прибывали эшелоны с заключенными. Нам предстояло морем отправляться на неведомую Колыму. Рухнуло дело всей моей жизни, мечта о социалистической еврейской республике в СССР. Погибли лучшие товарищи-единомышленники. Чем жить дальше? 



[1] В 1938 г. не ГПУ, а УНКВД по ЕАО. 

[2] В это время (с 15.10.1937 по 28.05.1938) временно исполняющим должность (ВРИД) начальника УНКВД по ЕАО был лейтенант госбезопасности Нуждин Сергей Семенович. 29.05.1938 Нуждин, уезжая на несколько дней в командировку в г. Хабаровск, издал приказ о временном возложении обязанностей (ВРИО) начальника Управления на начальника 4-го отделения сержанта госбезопасности Ларкина Виталия Романовича. 05.06.1938 Нуждина арестовали в Хабаровске. Таким образом, в период с 29.05.1938 по 26.06.1938 ВРИО начальника УНКВД по ЕАО был Ларкин В.Р. 26.06.1938 в Биробиджан прибыл новый начальник УНКВД по ЕАО старший лейтенант госбезопасности Соловьев Павел Ануфриевич, который возглавлял Управление до 02.03.1939. Упомянутый И. Баскиным Суворов – это лейтенант госбезопасности Суворов Семен Трофимович, который в период с декабря 1937 по июнь 1939 был начальником 3-го, а затем 2-го отделения УГБ УНКВД по ЕАО. 

[3] Видимо, речь идет о Штейне Семене Иосифовиче, 1903, урожен. г. Кирово Одесской обл., еврей. Агрохимик опытной станции. Арест. 17.05.1938 УНКВД по ЕАО по ст. 58-7-10 УК РСФСР. 22.05.1939 уголовное дело прекращено за недоказанностью обвинения, реабилитирован. Архивное дело П-84133. 

[4] Видимо, речь идет о Гольдфайне Вениамине Менделевиче, 1900, урожен. г. Казатина Подольской губ., еврей. Заведующий отделом народного образования ЕАО, перед арестом - учитель истории и географии в русской неполной средней школе. Место жительства: Биробиджан. Арест. 05.06.1938 УНКВД по ЕАО. Осужд. 11.12.1939 Особым совещанием при НКВД СССР по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-8, 58-11 УК РСФСР на 3 года ИТЛ. Реабилитирован 25.07.1956 облсудом ЕАО за отсутствием состава преступления. Архивное дело: П-87456. 

[5] Видимо, речь идет о Бейнфесте Михаиле Азрайловиче, 1885, урожен. д. Хотош, Витебский р-н, Белоруссия, еврей. Уполномоченный ЦС ОЗЕТ по ЕАО, председатель научной комиссии при облисполкоме ЕАО. Место жительства: Биробиджан. Арест. 08.06.1938 УНКВД по ЕАО. Осужд. 04.12.1939 Особым совещанием при НКВД СССР по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-11 УК РСФСР на 5 лет ИТЛ. За несколько месяцев до окончания срока освобожден по состоянию здоровья, умер 19.04.1943 в Биробиджане. Реабилитирован 02.11.1989 прокуратурой Хабаровского края по Указу ПВС СССР от 16.01.1989. Архивное дело: П-97117. 

[6] Видимо, речь идет о Добине Гирше Израйлевиче, 1905, урожен. г. Жлобина, Белоруссия, еврей. Зав. литературным сектором радиокомитета ЕАО. Место жительства: Биробиджан. Арест. 10.07.1938 УНКВД по ЕАО по ст.ст. 58-1а, 58-11 УК РСФСР. 14.03.1940 уголовное дело прекращено за недоказанностью обвинения, реабилитирован. Архивное дело: П-83193. 

[7] Видимо, речь идет о Кормане Натане Израйлевиче, 1903, урожен. г. Люблина, Польша, еврей. Директор еврейского театра им. Кагановича. Место жительства: Биробиджан. Арест. 31.05.1938 УНКВД по ЕАО. Осужд. 17.11.1939 Особым совещанием при НКВД СССР на 3 года ИТЛ. Реабилитирован 30.12.1956 облсудом ЕАО за недоказанностью обвинения. Архивное дело: П-87953, или о Вайнгаузе Натане Григорьевиче, 1905, урожен. г. Минска, еврей. Директор гостеатра им. Кагановича. Место жительства: Биробиджан. Арест. 22.07.1938 УНКВД по ЕАО по ст.ст. 58-1а, 58-11 УК РСФСР. 14.03.1940 уголовное дело прекращено за недоказанностью обвинения, реабилитирован. Архивное дело: П-83193. 

[8] Из-за созвучности фамилий И. Баскин явно путает ВРИД начальника УНКВД по ЕАО Нуждина С.С. с оперуполномоченным 3-го отделения УГБ УНКВД по ЕАО лейтенантом госбезопасности Нужиным Николаем Степановичем, который и вел следствие по делу Баскина. Вскоре, 17.09.1938, Нужина Н.С. тоже арестуют за «сокрытие своей принадлежности в 1929 году к троцкистской оппозиции", но 08.12.1938 освободят за недоказанностью обвинения. 

[9] Вероятно, и здесь память подвела И. Баскина: он был арестован 16 мая 1938 г. и никак не мог быть впервые допрошен 20 апреля 1938 г. В конце декабря 1939 г. в своем заявлении в Прокуратуру СССР с просьбой о пересмотре дела Баскин пишет: «16 мая 1938 г. я был органами НКВД по Еврейской автономной области арестован. 23 мая 1938 г. меня вызвал на допрос следователь Нужин, допрос длился до 7 июня...». 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Хавкина-Шифрина Софья Хоновна

Отправлено 9 нояб. 2017 г., 23:20 пользователем Редактор   [ обновлено 20 дек. 2017 г., 19:12 ]


О том, что жена 1-го секретаря обкома ВКП(б) ЕАО М.П. Хавкина Софья Хоновна Хавкина-Шифрина была репрессирована, впервые поведал исследователь истории ЕАО Д.И. Вайсерман в своей книге «Биробиджан: мечты и трагедия» (1999). Вот что он пишет на стр. 47:


«В 1938 году была арестована и его <Хавкина> жена. София Хоновна (Софья Пав­ловна) Хавкина-Шифрина (1900 года рождения) на день ареста, 5 ноября 1938 года, проживала на станции Ховрино Октябрьской железной дороги города Москвы. Она работала в артели «Мостекстильсоюз» обтяжщицей аба­журов. До 5 января 1940 года находилась под следствием. Решением пресло­вутой тройки была приговорена к 15 годам лишения свободы. А обвинили ее в том, что, когда Каганович в 1936 году был в Биробиджане, и в честь его приезда в доме Хавкиных был организован ужин, хозяйка дома пыталась отравить высокого гостя... фаршированной рыбой. Долгих десять лет Матвей Хавкин ничего не знал о своей семье, все его попытки сделать это наталкивались на глухоту и бессердечность охран­ников лагеря. Не знал он, что жена его была арестована и отбывала срок в Караганде и, конечно же, не знал он и о том, что его родственник Иона Евелевич Духаров 20 апреля 1939 года был назначен попечителем над несо­вершеннолетними детьми Хавкиных — Зиновием и Леонидом, 17-летним и 15-летним подростками, сыновьями «врагов народа». Дело по обвинению Софьи Хоновны Хавкиной-Шифриной было пере­смотрено президиумом Московского городского суда 13 ноября 1956 года».


Непонятно, какими источниками пользовался историк, ссылок он не приводит, но в данной информации о Хавкиной-Шифриной содержится ряд неточностей: 

"пресловутая тройка" ее не судила;

- ее не приговаривали к 15 годам лишения свободы;

- она не обвинялась в попытке отравить Кагановича фаршированной рыбой (в то время подобное расценивалось как "террористический акт", и по такому обвинению приговор для нее мог быть только один - расстрел!).


Узнать правду нам поможет архивная справка Центральной оперативно-справочной картотеки 1-го Спецотдела МВД СССР от февраля 1957 г.


Хавкина-Шифрина Софья Хоновна родилась в 1900 г. в г. Гомеле, еврейка. 

Перед арестом проживала в Москве.

Арестована 05.11.1938 г. Управлением НКВД СССР по Московской области (статья не указана, но скорее всего это ст. 58-10 УК РСФСР - контрреволюционная пропаганда и агитация). 

Осуждена 05.01.1940 г. Особым совещанием при НКВД СССР «за антисоветские высказывания» на 3 года ИТЛ. 

Срок отбывала в Карлаге. По истечении срока наказания освобождена 25.08.1942 г. 

Реабилитирована 13.11.1956 постановлением Президиума Мосгорсуда за отсутствием состава преступления.

Ее архивное дело № 801320.


Кстати, фамилия упомянутого Д. Вайсерманом московского родственника Хавкина - Ионы Евелевича – не Духаров, а Друкаров...


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь 

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Тарабаров Семен Максимович

Отправлено 6 сент. 2017 г., 16:24 пользователем Редактор   [ обновлено 5 янв. 2018 г., 17:23 ]



Фотографию семьи Семена Максимовича Тарабарова (1878–1959) передала в музей внучка – Ольга Васильевна Шинкаренко, и рассказала семейную легенду о переселении семьи деда из Воронежской губернии.  

«Ехали долгим сухопутным путем через Сибирь не одни, а сразу несколько семей. Сначала прибыли в село Камень-Рыболов Приморского края, но потом Семену, заядлому рыболову, понравился Амур. Перебрались в город Хабаровск. С 1905 года Семен Тарабаров работал при городской управе извозчиком, заготавливал на острове сено для лошадей. Также ему удалось получить место фонарщика на участке Амура от станицы Нижне-Спасской [1] до Хабаровска. На острове, в районе покосов, он построил землянку, затем мазанку побольше и, наконец, в 1908 году – большой деревянный дом, в котором и жила семья, в то время состоявшая уже из 13 человек. Младшая дочь Капитолина родилась уже на острове. В Хабаровске Семен Максимович тоже построил просторный дом по улице Поповской (ныне Калинина), подрастали дети».  

Семья С.М. Тарабарова (20-е гг. XX в.)


К семье Тарабаровых на остров подселились еще шесть семей [2], которых приписали к ближайшей станице Нижне-Спасской.  



«Здесь хорошо ловилась рыба, да и земля щедрая: выращивали пшеницу, гречиху, просо, овес, картофель, овощи, разводили домашний скот, птицу. Зимой занимались извозом и заготовкой дров для пароходства. Отношения с китайскими соседями были хорошими, они проникали на остров для заготовки дров. Только вот помнят в семье случай, когда в 1913 году кто-то из китайцев увел пару лошадей Тарабаровых. Семен Максимович обратился с жалобой к старосте ближайшего китайского поселения (ныне г. Фуюань)[3], и ему лошадей возвратили». 

Ольга Васильевна передает и такую семейную легенду:  

«В марте 1922 года дом деда на острове посетил Василий Константинович Блюхер с бойцами Народно-революционной армии, которых Семен Максимович незаметно проводил к станице Казакевичевой в тыл Хабаровска, а также помог отряду продовольствием и фуражом. И В.К. Блюхер, военный министр Дальневосточной республики в то время, сказал: «Так вот, Семен Максимович, остров вы знаете хорошо [4]. А на границе не должно быть безымянных островов. Назовем его вашим именем – остров Тарабарова». Тут же Блюхер сделал запись на своей карте». 

В 1931 году С.М. Тарабаров неожиданно был арестован органами НКВД за неуплату сельхозналога, который был совершенно непосильным для семьи, где только четыре человека работали. Годом раньше, в 1930 году, по этой же причине он был лишен избирательных прав. 

В обвинительном заключении говорилось, что Тарабаров являлся хозяином острова, якобы приобретенного еще у царского правительства в аренду. Кроме того, его обвиняли в агитации жителей против вступления в колхоз. Он же агитировал за организацию рыболовецкой артели и хотел сам ее возглавить. 

10 апреля 1931 года Тарабаров был приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). Срок отбывал в Дальлаге ОГПУ, и как заключенный участвовал в строительстве известного в Хабаровске «Дома коммуны». Потом его отправили «рыбачить» на Чумку (напротив Хабаровска)[5]. Бабушка бегала к нему на свидание. Досталось и семье. 

Жену Семена Максимовича, т.е. бабушку, с детьми выслали в поселок Дамбуки Амурской области. Когда Семена Максимовича освободили, он уехал к семье. Работал там на лесоповале. Высельга – так называли спецпоселенцев в поселке. Капитолина Семеновна, младшая дочь, вышла там замуж. 

Только в 1948 году Тарабаровы вернулись в Хабаровск и поселились на Чумке, где хозяин семьи работал в мастерских Амурского бассейного управления пути. 

А тот амурский островок подле Хабаровска, из-за которого наказывала неразумная власть, так и называется - остров Тарабарова.

 

Мария БУРИЛОВА, 

журнал "Словесница искусств", 

№ 15, 2004 г., с 50-51

 

Примечания: 

1. Ныне село Нижнеспасское в ЕАО.

2. Есть данные, где говорится об 11 и 12 семьях.

3. По некоторым сведениям, тогда он назывался Сюйюань, а до этого - Иргэн.

4. На самом деле он провел их не через один остров, как минимум были острова Тарабарова и Большой Уссурийский.

5. Ныне (с 1955 года) это поселок Уссурийский.

 

Тарабаров Семен Максимович, 1875-1878, русский. Хлебороб. Место жительства: Нижнеспасское (хутор Тарабаровка на острове Тарабаровском). Арест. 10.04.1931 Хабаровским погранотрядом ОГПУ. Осужд. 10.10.1931 тройкой при ПП ОГПУ по ДВК по ст. 58-10 УК РСФСР на 5 лет ИТЛ. Освобожден 09.07.1934 и направлен в спецпоселок для соединения с семьей. Семья выселена на спецпоселение 10.10.1931 на основании постановления Биробиджанского РИК от 02.08.1931. Территория спецпоселения: Амурская обл., Зейский район, п. Дамбуки. Освобожден со спецпоселения в 1947, основание: приказ МВД СССР от 07.10.1947. Реабилитирован 27.06.1989 прокуратурой Хабаровского края по Указу ПВС СССР от 16.01.1989 и 20.05.1997 УВД Хабаровского края по Закону РФ от 18.10.1991 № 1761-1. 


Родственники: 


жена - Тарабарова Ольга Ивановна, 1879 (1881). Освобождена со с/п 11.02.1936 постановлением президиума Далькрайисполкома (восстановлена в правах). Реабилитирована 05.12.2003 УВД Хабаровского края по Закону РФ от 18.10.1991 № 1761-1; 

дочь - Тарабарова Ксения Семеновна, 1908; 

сын - Тарабаров Петр Семенович, 1913. Освобожден со с/п 11.02.1936 постановлением президиума Далькрайисполкома (восстановлен в правах). Реабилитирован 05.12.2003 УВД Хабаровского края по Закону РФ от 18.10.1991 № 1761-1; 

дочь - Тарабарова Евгения Семеновна, 1916; 

дочь - Тарабарова Капитолина Семеновна, 1922. (сведений о нахождении на с/п не имеется). Архивные дела: П-90975; № 30398 УВД по Хабаровскому краю; ГА ЕАО, ф. 186, оп. 1, д. 8.  


сын - Тарабаров Константин Семенович, 1910, урожен. г. Хабаровска, русский. Хлебороб. Место жительства: Нижнеспасское. Арест. 15.07.1929 ПП ОГПУ по ДВК. Осужд. 14.10.1929 Особым совещанием при Коллегии ОГПУ по ст. 58-10 УК РСФСР на 6 месяцев ИТЛ. Реабилитирован 20.01.1993 прокуратурой Хабаровского края по Закону РФ от 18.10.1991 № 1761-1. Архивное дело П-92163.

Хутор Тарабаровка на острове Тарабаровском. Карта Генштаба РККА, 1931 г.

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь 

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Писаревский Тихон Григорьевич

Отправлено 19 авг. 2017 г., 19:18 пользователем Редактор   [ обновлено 14 сент. 2017 г., 2:57 ]


Конюх зерносовхоза из с. Сталинск бывшего Сталинского (ныне Октябрьского) района ЕАО Тихон Григорьевич Писаревский родился в 1879 г. в с. Осачьево Воронежской губернии, русский.  

Арестован 11.08.1938 Сталинским РО УНКВД по ЕАО как СОЭ ("социально опасный элемент"). 

Под арестом находился в Сталинском районном отделении УНКВД по ЕАО в с. Амурзет. 

"Следствие" по его делу вели милиционеры Травинский и Коган, которых в период массовой операции по аресту "повстанцев" в Сталинском районе привлекли для "помощи" районным чекистам. 

Во время допросов Писаревский подвергался жестоким физическим пыткам, в результате которых умер 29.08.1938 г. 

О том, как Тихона Писаревского убивали, рассказывают сами его мучители.


КИЗИЛЕВИЧ Александр Константинович, мл. лейтенант госбезопасности, начальник Сталинского РО УНКВД по ЕАО: «Писаревский и Димов были арестованы по формуляру милиции. Димова я дал допрашивать Травинскому, и ему Димов показал, что в Сталинском зерносовхозе есть антисоветская группа, состоящая из кулаков, всего человек 4-5.

После этого Травинскому я дал допрашивать Писаревского, которого первое время допрашивали по биографическим сведениям. Травинскому днем я давал задание выяснить у Писаревского, не состоит ли он в антисоветской группе.

Вечером Травинский вызвал Писаревского и допрашивал его всю ночь. Идя на работу, я услышал у них в кабинете шум. Когда я зашел в кабинет, то Писаревский стоял со связанными ремнем руками. После этого я предложил Травинскому снять ремень с рук Писаревского.

Когда я зашел после работы часа в 4 дня в кабинет Травинского, то Писаревский сидел с Коганом и руки у него были развязаныА утром мне сообщили, что Писаревский умер.

Я сразу же вызвал Травинского и Коган и заявил, что это их рук дело. Но они заявили, что после моего указания они сняли с Писаревского ремень и после его не одевали.

После этого я позвонил Ларкину, который мне заявил, что труп надо вскрыть и схоронить ночью, чтобы никто не видел из колхоза. Особого донесения в УНКВД по ЕАО я не писал, но я написал телефонограмму и передал ее в УНКВД по ЕАО Ларкину. После смерти Писаревского на второй же день по телефону я сообщил Ларкину, и так, как он предложил мне оформить этот факт смерти Писаревского, я его так и оформил.

Прокурору я не сообщил о смерти Писаревского в силу того, что я не знал, что это надо сделать. Ни в районе, ни в области прокурор за троечным контингентом не наблюдал.

Наружного осмотра трупа Писаревского мы не производили потому, что я не знал, что это необходимо было делать. В этот же день я вызвал врача, который мне заявил, что вскрытие трупа можно произвести только на кладбище, так как больше это негде было сделать. Я дал свое согласие, и ночью, часа в 2, было произведено вскрытие и похороны трупа. Вскрытие трупа производили на рассвете. Я по этому поводу разговаривал с врачом, и она согласилась сама, заявив, что на рассвете труп вскрыть возможно.

После похорон я разговаривал с врачом, которая мне заявила, что Писаревский был ее пациентом, и у него был порок сердца».


ПЕКАРЬ Исаак Моисеевичв 1938 г. - паспортист Сталинского РОМ УРКМ УНКВД по ЕАО: «29 августа, примерно часов в 12 или 13, я зашел в кабинет начальника РОМ, где в то время уполномоченный уголовного розыска Травинский допрашивал Писаревского.

Я обратил внимание на неестественное состояние Писаревского, который сидел, откинувшись, на стуле, со свалившейся набок головой и полузакрытыми глазами. Руки у него были развязаны, но сильно опухшие, синего цвета. Такого же цвета, но несколько бледнее, было и лицо. Писаревский был весь в поту, со свалившимися брюками, был виден голый живот, и очень тяжело дышал.

В 5 часов вечера дежурный Гриншпун мне сообщил, что Писаревский умер».


КОГАН Лев Александрович, в 1938 г. - оперуполномоченный Уголовного розыска УРКМ УНКВД по ЕАО: «Перед отъездом я с Травинским работал вместе. Придя вечером на работу, я увидел, что Писаревский стоял в нашем кабинете. Писаревский, когда стоял со связанными руками, мне ничего не говорил. Со связанными руками Писаревский стоял с 8 часов вечера и до 2-х часов ночи.

Писаревский допрашивался мною и Травинским. Лично я начал допрашивать Писаревского 28 августа 1938 года с 23 часов, причем вместе со мной до часу ночи допрашивал и Травинский, который после этого ушел. Пробыв немного с Писаревским, Травинский ушел отдыхать, а я один продолжал допрос Писаревского приблизительно до 5 часов утра. В его отсутствие я выводил Писаревского на улицу, развязывал руки и больше их не связывал.

Утром пришел Травинский, и я ушел домой. В 5 часов утра меня сменил Травинский, а я ушел спать. Что дальше было с Писаревским, я не знаю.

Со слов Травинского мне известно, что он продолжал допрос Писаревского до 8 часов утра 29 августа. Не добившись от него показаний, он водворил Писаревского в коридор РО НКВД, где он в 17 часов 29 августа умер...

Писаревский был посажен в коридор потому, что после применения к нему мер физического воздействия – связывание рук ремнем, у него был отек рук, и в таком состоянии его неудобно было отправлять в камеру... (т. 2, л. 157-163).

Утром, когда я собрался выезжать, меня вызвали в РО НКВД и сообщили, что Писаревский умер».


ТРАВИНСКИЙ Наум Соломонович, в 1938 г. - уполномоченный Уголовного розыска Сталинского РОМ УРКМ УНКВД по ЕАО«Я и Коган в августе месяце производили аресты. Применение мер физического воздействия нам не запрещали, а если мы не применяли, то нас обвиняли в том, что мы плохие следователи. Когда мы связывали руки арестованным, то они стонали, и эти стоны были слышны на улице. И для того, чтобы эти стоны никто не слышал, к Управлению мы никого не подпускали, а паспортный стол перевели в райисполком.

Писаревский был арестован на основании циркуляра, который был в милиции. А после ареста Писаревского мы получили на него показания одного арестованного, который совершенно свободно дал свои показания без применения к нему мер физического воздействия.

После арестов мы пришли на работу. Придя вечером, меня передали в распоряжение Кизилевича - допрашивать Писаревского, который уже допрашивался. Кизилевич дал указание мне и Когану взять на допрос Писаревского, от которого добиться показаний о вредительской организации в совхозе. Писаревского мы приняли часов в 10-11 вечера. С начала допроса, так как Писаревский не признавал себя виновным, я ему стянул туго ремнем руки за спину, и так его сдал Когану, который также держал не знаю какое время его связанным. 

Во время допроса Писаревского мы связывали ему руки, но периодически, когда он соглашался давать показания, мы руки развязывали. Но так как Писаревский после этого отказывался от дачи показаний, мы ему опять связывали руки ремнем, загнув назад около локтей. Кисти рук были опущены вниз, в результате чего кисти наливались, и арестованные жаловались, что у них болят руки. Сухожилия рук мы не перетягивали.

Пробыв некоторое время на допросе, я ушел отдыхать, а утром, часов в 7, я пришел. Придя утром 29 августа, я застал Писаревского с развязанными руками, которые были сильно запухшие. Он стоял бледный и весь потный, и очень сильно дрожал. Поговорив некоторое время с ним, я ему предложил сесть, но он просил меня разрешить ему лечь, объясняя это тем, что он плохо себя чувствует. С помощью дежурного милиционера я вывел Писаревского в коридор РО НКВД, где его и положили. Писаревский лежал на полу с развернутыми руками. Он попросил у меня пить, и я ему дал.

Когда пришли на работу Кизилевич и Шумкин, я им доложил, что в процессе допроса Писаревского ему сделалось плохо, и мы его положили в коридоре. Часов в пять вечера меня и Когана вызвали в РО НКВД, где мы увидели, что Писаревский уже мертв...

30 августа утром мне сообщил Бровко, что ночью было вскрытие трупа Писаревского, и врач установила, что он умер от разрыва сердца. Я убежден в том, что разрыв сердца у Писаревского произошел именно в результате стягивания ему рук ремнем. Так как он был очень тучный, перенести подобную пытку он не мог».


БРОВКО Григорий Феоктистовичв 1938 г. - участковый уполномоченный Сталинского РОМ УРКМ УНКВД по ЕАО«Писаревский был арестован в массовой операции в августе месяце 1938 года. Писаревский – старик, лет 65-70, до ареста работал конюхом в Биробиджанском зерносовхозе. Писаревского допрашивали Травинский и Коган. Как они его допрашивали, я не видел, так как в это время я отдыхал дома.

Следователи Травинский и Коган допрашивали его на «конвейере». При допросе указанные следователи связывали Писаревскому руки ремнем и заламывали их за спинку стула. Приблизительно после суточного допроса (это было в конце августа 1938 года), Писаревский почувствовал себя плохо, в связи с чем он был выведен из кабинета следователей в коридор, где через непродолжительное время умер. Писаревский умер, безусловно, вследствие применения к нему мер физического воздействия.

Смертельный случай Писаревского Шумкин хорошо знал, так как он в эту ночь работал в РО НКВД. Я же об этом случае узнал только после приезда из командировки утром.

А на следующий день Кизилевич предложил мне тайно похоронить Писаревского и на кладбище его вскрыть, что я и сделал. Писаревского я похоронил ночью. При вскрытии трупа участвовали: я – Бровко, и милиционеры Кац и Ильин. После вскрытия врач Бронштейн заявила, что смерть Писаревского последовала от разрыва сердца.

Когда после похорон мы пришли, врач в комнате секретаря села писать акт и написала его. А утром, я не знаю как, этот врач очутился в кабинете у Шумкина, который сделал замечания на неправильность записи в акте. Врач не протестовала против этого и изменила акт согласно замечаний Шумкина.

Акт о смерти Писаревского был забракован оперуполномоченным Шумкиным. Он предложил врачу Бронштейн записать в акт о том, что при осмотре и вскрытии трупа Писаревского признаков насильственной смерти не обнаружено. Бронштейн с этим согласилась, и ранее составленный акт переписала».


ШУМКИН Федор Федорович, мл. лейтенант госбезопасности, оперуполномоченный Бирского РО УНКВД по ЕАО: «Как умер Писаревский, кто его допрашивал и как его хоронили, я не знаю. К Писаревскому, я еще раз подтверждаю, я никакого отношения не имел.

Писаревского хоронили ночью. Судмедэкспертиза не вскрывала труп умершего Писаревского потому, что мы не могли доставить их к себе, так как было сильное наводнение. Врач, который вскрывал труп Писаревского, была зав. райбольницей.

После похорон начали писать акт. Во время составления акта медработник и Бровко обратились ко мне с вопросом, как составлять акт, на что я дал свои соображения, и они написали этот акт так, как я им посоветовал написать его. Но одновременно я интересовался, нет ли следов на теле умершего Писаревского, свидетельствующих о том, что он умер от физического воздействия. И врач мне сообщила, что таких следов нет. Акт о смерти Писаревского, я считаю, был составлен законно, так как в составлении его принимали участие 3 человека».


ВАСИЛЬЕВ Иван Петровичв 1938 г. - начальник Сталинского РОМ УРКМ УНКВД по ЕАО: «В октябре 1938 года в разговоре с врачом с. Амурзет Бронштейн Илей Юрьевной она мне рассказала, что ее вызывали в РО НКВД, и в ночное время возили в степь для вскрытия трупа умершего арестованного. Бронштейн установила причину смерти арестованного – разрыв сердца, и составила медицинский акт. Но этот акт был забракован Кизилевичем, и она составила другой акт под диктовку Кизилевича».


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь 

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Дикштейн Айзик Симонович

Отправлено 17 авг. 2017 г., 6:53 пользователем Редактор   [ обновлено 8 янв. 2018 г., 5:49 ]


Председатель Облпромсоюза ЕАО Айзик Симонович Дикштейн родился в 1900 году в г. Гомеле в семье кустаря, еврей. Член ВКП(б) с 1918 г. (исключен в связи с арестом). Один из ближайших соратников бывшего секретаря Смоленского горкома ВКП(б) Хавкина М.П., с которым был знаком с 1919 г. по совместной работе в разных городах Западной области. 

После образования Еврейской АО, в августе 1934 г.  М. Хавкин назначается секретарем оргбюро ЦК ВКП (б) по ЕАО - 1-м секретарь обкома ВКП (б) ЕАО. Перед отъездом из Смоленска в ЕАО Хавкин составил список близких ему людей, кого он знал по совместной работе, и через ЦК партии добился их направления в ЕАО вместе с ним. Дикштейн тоже был в этом списке.

В Биробиджан Дикштейн приехал в сентябре 1934 г. и был назначен 1-м секретарем Блюхеровского райкома ВКП(б) ЕАО (ныне с. Ленинское Ленинского района ЕАО).  Через некоторое время его перевели в Биробиджан на должность 1-го секретаря Биробиджанского райкома ВКП(б) ЕАО. Незадолго перед арестом Дикштейна освободили от партийной работы и назначили председателем Обпромсоюза ЕАО. 

Арестован 20.10.1937 УНКВД по ЕАО (санкция прокурора области на арест была дана лишь 20 января 1938 года).

Сначала Дикштейна допрашивал оперуполномоченный УГБ УНКВД по ЕАО лейтенант ГБ Нужин Н.С., затем – зам. начальника 7 отдела УГБ УНКВД по ДВК ст. лейтенант ГБ Малкевич А.М. и помощник начальника отделения мл. лейтенант ГБ Инжеватов В.К. 

После ареста 20 октября 1937 года первый 34-страничный протокол допроса Дикштейна (отпечатан на машинке) появляется в его деле лишь 22 декабря 1937 года. В нем Дикштейн показал, что в правотроцкистскую организацию его вовлек бывший первый секретарь обкома партии Хавкин весной 1935 года, а также рассказал о своем участии в деятельности организации и проведенной вредительской работе в области. На 34-й странице протокола сказано, что допрос Дикштейна прерывается.

Дикштейн обвинялся по ст.ст. 58-1а, 58-11, 58-8, 58-7 УК РСФСР в том, что он якобы являлся участником антисоветской правотроцкистской террористической и диверсионно-вредительской организации, действовавшей в ЕАО, и по заданиям руководителя этой организации Хавкина М.П. проводил "вредительскую работу": 

- сохранял в партии и на ответственной руководящей работе в области врагов народа, оберегая их от разоблачения, и в то же время принимал меры к исключению из партии преданных коммунистов;

- будучи секретарем Биробиджанского райкома ВКП(б), по заданию Хавкина развалил партийно-политическую, профсоюзную и советскую работу в районе и сорвал партийное просвещение;

- осенью 1936 года с "вредительской целью" произвел выселение жильцов из 12 домов и поселил их в негодном для жилья бараке, в результате чего большинство выселенных были вынуждены уехать из области.

Как и многие другие арестованные, во время допросов Дикштейн подвергался жесточайшим пыткам. Во время одного из допросов он даже пытался покончить с собой, бросившись со 2-го этажа в лестничный пролет.

Из протокола допроса бывшего сотрудника УНКВД по ЕАО обвиняемого Лущика Н.И. от 07.08.1940: 

"...Как только в Биробиджан приехал Малкевич, им было введено в практику физическое воздействие на арестованных. Как правило, каждому арестованному надевались наручники американской системы, которые арестованному причиняли исключительно сильную боль. Достаточно было надеть на арестованного эти американские наручники, и не нужно было избивать, как арестованный давал какие угодно показания. 

Малкевич ввел в практику «конвейер», когда по нескольку суток арестованного держали на допросе без сна. 

Одевание наручников, держание на «конвейере» арестованных и применение других мер физического воздействия на них продолжалось до тех пор, пока арестованный не давал нужные показания. 

Меры физического воздействия также применялись к бывшему секретарю Биробиджанского райкома ВКП(б) Дикштейну, которого допрашивали Малкевич и Альтгаузен. Дело дошло до того, что Дикштейн не вытерпел той физической боли, которую ему наносили Малкевич и Альтгаузен при допросе, бросился со второго этажа на первый и пытался покончить жизнь самоубийством, после чего он некоторое время лежал в больнице при облУНКВД. 

Избиение, наручники и «конвейер» Малкевич применял буквально ко всем арестованным, которые допрашивались им...".

К делу приобщен акт от 24 октября 1937 года, составленный лейтенантом ГБ Нужиным и Кортом, в котором указывается, что в 18 часов 30 минут 24 октября 1937 года в комнате № 29 находящийся на допросе Дикштейн, числящийся за Нужиным, будучи под охраной сотрудника УНКВД по ЕАО Корта, сидевшего за письменным столом, собственноручно написал показания о своем участии в контрреволюционной правотроцкистской организации, а затем, воспользовавшись своей близостью к двери, быстро повернул головку американского замка, выбежал в коридор и с разбега бросился со второго этажа через перила в лестничный пролет. Выскочивший вслед за ним Корт поднял крик, но ни он, ни выбежавшие на крик сотрудники Чайковский и Лапин схватить арестованного не успели. Поднятый со ступеней лестницы Дикштейн был перенесен в комнату, после чего немедленно был вызван врач, который составил заключение (составлено настолько неразборчиво, что установить характер повреждений, полученных Дикштейном, невозможно).

По всей видимости, в конце 1937 года Дикштейн был отправлен из Биробиджана в Хабаровск, так как второй протокол его допроса от 2 апреля 1938 года был составлен сотрудником УНКВД по ДВК Инжеватовым. Дикштейн дал показания о вредительской деятельности Маршова при строительстве обозного завода и о принадлежности к правотроцкистской организации бывшего заместителя председателя Облпотребсоюза ЕАО Гутмана Якова (о чем ему известно со слов Когана). Больше Дикштейн не допрашивался.

К делу приобщена копия протокола очной ставки Дикштейна с Хавкиным от 6 апреля 1938 года, на которой Хавкин показал, что именно он завербовал Дикштейна в организацию, и по его заданию Дикштейн проводил вредительскую и антипартийную работу. Дикштейн эти показания Хавкина подтвердил.

Также к делу приобщено 15 копий протоколов допросов бывших советско-партийных работников ЕАО, которые подтвердили принадлежность Дикштейна и Хавкина к правотроцкистской организации и проведение ими вредительской деятельности в ЕАО. Так, на допросе 29 марта 1938 года один из арестованных показывал, что в правотроцкистскую организацию он был вовлечен Хавкиным в конце 1934 года и под его руководством проводил вредительскую работу в области партийного просвещения.

Дикштейн А.С. был включен в список лиц, подлежащих суду Военной Коллегии Верховного Суда СССР (Дальневосточный край, 09.02.1938), утвержденный членами Политбюро ЦК ВКП(б) Сталиным и Молотовым, по 1-й категории.

Следствие по делу было закончено 7 апреля 1938 года. При выполнении ст. 206 УПК РСФСР (объявление протокола об окончании следствия) Дикштейн заявил, что свои показания он ничем дополнить не желает.

13.04.1938 на судебном заседании Выездной сессии Военной Коллегии Верховного Суда СССР Дикштейн подтвердил свои ранее данные в ходе следствия показания, и был приговорен по ст. 58-1а, 58-7, 58-8, 58-11 УК РСФСР к ВМН – расстрелу, с конфискацией имущества. В тот же день приговор приведен в исполнение в г. Хабаровске.

Реабилитирован 18.07.1957 ВК ВС СССР за отсутствием состава преступления.

Архивное дело П-83329.

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь 

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Слуцкий Дов-Бер Айзикович

Отправлено 7 авг. 2017 г., 6:48 пользователем Редактор   [ обновлено 5 янв. 2018 г., 17:26 ]


Прозаик, публицист, филолог, библиограф Дов-Бер Айзикович Слуцкий родился 26 июня 1877 года в зажиточной семье вблизи местечка Городище Черкасского уезда Киевской губернии. В 1886 году, когда ему стукнуло 9 лет, его отца, Айзика Слуцкого, вместе со всей семьей власти заставили покинуть нажитое хозяйство и выслали из деревни. В те годы политика поощрения еврейского земледелия в России была свернута императором Александром Вторым новым указом (1866), наложившим запрет на приобретение евреями земельных участков и, следовательно, проживание в деревнях. В соответствии с царским указом о черте оседлости проживание евреев разрешалось лишь в специально оговоренных городах и местечках. Таким образом, семья Слуцких была вынуждена обосноваться в Городище и для нее, как и всех почти местечковых евреев, наступило время если не крайней нужды, то, во всяком случае, ощущения материального недостатка. 

В Городище Дов-Бер получил в хедере основы начального еврейского образования, но дальше учиться не было возможности; с целью устройства своей дальнейшей жизни он уехал в Киев, потом в Одессу, где тогда находился его городищенский земляк и друг Яаков Лещинский (1876-1966), будущий социолог и общественный деятель, получивший известность рядом работ по экономическому положению евреев, написавший еще в 1901 году на иврите исследование «Статистика шель ир ахад» («Статистика одного местечка»). Современники считали, что Бер Слуцкий самообразованием и своими познаниями в литературе оказал большое влияние на этого писателя-земляка, сына владельца бакалейной лавки и галантерейного магазина, имевшего возможность учиться. 

Одесса притягивала к себе молодых евреев, желающих вырваться из местечковой жизни и получить светское образование. Сведений о том, учился ли Слуцкий в Одессе, впрочем, как и в других учебных заведениях, не имеется. (Несмотря на это, Дов-Бер Слуцкий в последующие годы прославится как самый эрудированный еврейский литератор). В Одессе Слуцкий знакомится с известным уже тогда поэтом Хаимом-Нахманом Бяликом (1873-1934), который подвиг юношу писать на иврите и отправлять написанное в разные издания. В 1903 году в издании на иврите «Луах Ахиасаф» («Альманах Ахиасафа») он опубликовал очерк «Лифней ha-саар» («Перед грозой»). В издающемся в Одессе ивритском журнале «ha-Шилоах» («Вестник») и уже упомянутом альманахе напечатал несколько очерков. В последних двух изданиях, начиная с 1910 года, публиковались его рассказы «Мириам» и «Бэ-ир» («В городе»); публиковался молодой прозаик и в других ивритских изданиях, например, в газете «ha-Зман» («Время»). Слуцкому, как и Шолом-Алейхему, вскоре стало ясно: чтобы тебя понимал простой люд, выражать себя все-таки следует на его языке – на идиш, на так называемом «жаргоне», о котором в тот период шли горячие дискуссии. 

Считается, что литературная деятельность Слуцкого на языке идиш началась в 1904 году именно с письма в петербургскую газету «Дер фрайнд» («Друг»), которое редакция опубликовала в форме статьи с названием «Идиш!» и под псевдонимом Д. Бер. Письмо это можно смело назвать криком души, его публикация имела огромный резонанс. По свидетельствам Хаима-Шлоймэ Каздана (1883-1979), деятеля еврейского просвещения, публициста и переводчика, Янкева-Лейба Левина (1884-1958), учредителя еврейских школ и составителя учебников, Шлоймэ-Файвла Гилинского (1888-1961), педагога и общественного деятеля, Мордехая Бирнбойма (1877-1934), автора учебников и организатора еврейских школ, эта статья, произведя в обществе фурор, помогла открыть им в 1912 году в Варшаве светскую еврейскую школу с обучением на языке идиш. Текст статьи Слуцкого «Идиш!» занимает немало места, поэтому позволю донести до читателя лишь пару абзацев. Цитирую по переводу Рахели Штейнберг в одном из материалов «МЗ»: «…Большая часть еврейских детей, посещающих старые хедеры и талмуд-тойры, выходят оттуда «калеками». В последнее время замечено, что даже эти учебные заведения дети посещают все реже и реже. Их очень рано отрывает от учебы семья – надо зарабатывать на хлеб. Учится еврейский мальчик год-два в хедере и, как только научится молиться, - учебе конец. И вот так растет невежество масс. А они (дети), не выучив как следует «лошн-койдеш» («святой язык»), уже оторвались от языка, на котором думают, чувствуют, говорят…

…Чтобы в еврейском доме стало светло и тепло, идиш должен стать не только средством, но самоцелью, ибо просветить целый народ, да еще такой нищий, как наш, возможно только на понятном ему языке. Не через идиш, а на языке идиш мы обязаны обучать наш народ. 

…Давайте возьмемся за «вульгарный» идиш, улучшим его, сделаем литературно богаче, введем в хедер, синагогу, и, может быть, тогда наш народ выбьется из нынешнего состояния!..». 

Следуя целям своей статьи, именно поэтому Бер Слуцкий пишет и публикует на идиш рассказы, фельетоны, статьи в газетах «Фолкс-штимэ» (Вильно), «hайнт» (Варшава), «Дер фрайнд» (эта газета из Петербурга переместилась в Варшаву и стала издаваться с тем же названием, но уже без артикля – просто «Фрайнд»). 

Накануне Первой мировой войны в качестве корреспондента варшавской «haйнт» посетил Кавказ, Швейцарию (жил в городе Ла-Шо де-Фон – центре знаменитой на весь мир часовой промышленности), позже обосновался в Киеве. Его цикл рассказов «Мазепэвкер билдэр» («Мазеповские картины») красочно показал еврейскую жизнь в черте оседлости. После революционных событий 1917 года сотрудничал с газетами - варшавской ежедневной «Ди найе цайт» («Новое время»), киевской «Ди комунистише фон» («Коммунистическое знамя») и другими советскими изданиями. Будучи корреспондентом газет «Дер штерн» («Звезда», Киев) и «Дер эмес» («Правда», Москва), посетил еврейские колонии Украины; писал материалы под псевдонимом Б. Маринский и отправлял их из Киева в нью-йоркскую «Фрайhайт» («Свобода») и «Ди пресэ» (Буэнос-Айрес). Переводил на идиш прозу европейских, русских и ивритских писателей. 

Многое сделал Слуцкий и в области еврейской филологии. В ту пору больших социально-политических и культурных перемен появились новые слова и выражения, которые на языке идиш требовалось упорядочить, особенно в новых профессиях и ремеслах. Это была адски тяжелая работа, и Слуцкий за нее взялся. В 1919 году в киевском педагогическом журнале «Шул ун лэбн» («Школа и жизнь») опубликовал еврейскую терминологию часового мастера (с помощью брата-часовщика). В минском журнале «Цайтшрифт» («Летопись») поместил «Лексикон фун мэнэр-шнайдэрай» («Лексикон портного по пошиву мужской одежды»), «Идише бадхоним-шойшпилэр» («Еврейские бадхены-актеры», №1, 1926) и «Дэрганцунгэн цу дэм лексикон…» («Дополнения к лексикону…», №2-3, 1928). В 1929 году в киевском издательстве «Култур-лигэ» вышел «Лексикон фун политише ун фрэмдвэртэр» («Лексикон политических и иностранных слов и выражений») под редакцией Генаха (Генриха) Казакевича и Иосифа Либерберга с предисловием последнего. Оба вскоре уедут в Биробиджан: Г.Казакевич в 1932 году возглавит газету «Биробиджанер штерн», а член-корреспондент Украинской академии наук И. Либерберг в 1934 году станет председателем правительства ЕАО, и в 37-м его расстреляют. 

Совсем неудивительно, что в этом тысячестраничном лексиконе были обнаружены «отклонения от линии партии», и 14 июля 1929 года газета «Дер эмес» вышла с примечанием редакции: «Так как во многих разделах книги обнаружены ошибки, издательство решило ее не распространять, пока содержание лексикона не будет основательно улучшено». Но в то время как-то всё обошлось, пронесло – эпоха большого террора еще не наступила. 

Слуцкий, сотрудничая с секцией филологии, которую в Институте еврейской культуры возглавлял лингвист, редактор, общественный деятель Нохем Штиф (1879-1933), опубликовал в печатном органе секции «Ди идише шпрах» («Еврейский язык», №7,1928) работу о классике Менделе Мойхер-Сфориме как переводчике – «Вэгн Менделе-ибэрзэцер». В 1931 году в Харькове вышел его смешанный сборник стихов и рассказов под названием «Аф рештованиес» («На лесах»). В 1935 году во 2-м сборнике журнала киевского журнала «Афн шпрах-фронт» («На языковом фронте») был напечатан его труд «Тов. Н. Штиф и его путь», посвященный памяти скончавшегося еврейского ученого-лингвиста, а в 3-4 сборниках этого журнала – «Цу дэр гешихтэ фун дэр терминологишер арбэт инэм советишн идиш» («К истории терминологии в советском идиш»). В 1937 году в Киеве Слуцкий составил сборник «Вос гевэн ун вос геворн» (Что было и что стало), в 1940-м в киевском сборнике под названием «Шолом-Алейхем» опубликовал исследование «Вэгн ди вариантн фун Шолэм-Алейхемс «Фунэм ярид» («О вариантах романа Шолом-Алейхема «С ярмарки»). 

Значителен вклад Слуцкого в качестве переводчика на язык идиш, причем, с разных языков: с английского – Дж. Свифт, с французского –А. Доде. Но больше всего Слуцкий предпочитал переводить русскую классику – произведения И. Тургенева, А. Чехова, Н. Гоголя, В. Короленко и др. В 1939 году в его переводе на идиш вышел роман Л. Толстого в 8 частях «Анна Каренина». С первых дней Великой Отечественной войны, когда немцы начали бомбить Киев, частичную эвакуацию населения организовал писательский союз Украины, и Слуцкого вместе с семьей отправили пароходом по Днепру в Днепропетровск. Оттуда эшелон, состоявший из набитых беженцами товарных вагонов, был направлен по железной дороге до Ставрополя, а оттуда - к западному побережью Каспийского моря, в Махачкалу. С одного берега Каспийского моря (теперь уже пароходом) они добрались до восточного побережья Каспия, в город Красноводск. В пути следования из Красноводска до Ашхабада, столицы Туркменской ССР, жене Слуцкого, Добе, стало плохо и она скончалась. Похоронили ее уже в Ашхабаде. Оплакивать близкого человека было некогда – дальше путь беженцев лежал в Ферганскую долину – в Узбекистан. Там почти полгода пролежал заболевший Слуцкий с поврежденной рукой в местной больнице, где ему была сделана серьезная операция, после которой он стал, по сути, инвалидом. Узнав, что в Алма-Ате у него живет родной брат Файвл. Слуцкий вместе падчерицей Миной уехал к близкому человеку. Когда советские войска освободили столицу Украины, война еще шла, и Слуцкий решил в Киев не возвращаться – слишком много печальных воспоминаний навевал ему этот город, начиная с погрома 1905 года, который он там пережил. Находясь в Алма-Ате, Слуцкий писал корреспонденции в московскую «Эйникайт» о положении эвакуированных евреев, продолжал трудиться над историческим романом об эпохе Бар-Кохбы «Фар эрд, фар фрайhайт» («За землю, за волю»). 

В первые послевоенные годы в Биробиджан еще ходили эшелоны с переселенцами, но Бер Слуцкий в 1946 году по приглашению группы литераторов Дальнего Востока приехал в Еврейскую автономную область. Там, в Биробиджане, он сразу же окунулся с головой в свою основную работу – в деятельность еврейского отдела областного краеведческого музея, в которую вкладывал всю свою душу и все знания. Ослабленный болезнями, уже в приличном возрасте, он никогда не сидел без дела. Для музея он собирал вещи, предметы, книги, ставшие редкостью – все то, что имело отношение к истории и культуре еврейского народа. Одновременно Слуцкий работал над последними главами своего исторического романа; как знаток языка идиш и штатный переводчик областного радиокомитета, он не раз выступал в эфире, печатался в «Биробиджанер штерн». В 1947-м, к его 70-летию, в областных газетах и московской «Эйникайт» появились хвалебные отзывы о его деятельности. 

Но вскоре сказка закончилась. 29 августа 1949 года, когда в Советском Союзе уже вовсю шла кампания по ликвидации еврейской культуры, Слуцкого арестовали вместе с другими еврейскими писателями Биробиджана. (Как бы предчувствуя арест, автор надежно спрятал рукопись романа с крамольным содержанием - в произведении была показана древняя история еврейского народа!). Лишь в августе-сентябре 1991 года, в последние месяцы своего существования, после путча в Москве, журнал «Советиш Геймланд» опубликовал роман Бера Слуцкого «За землю, за волю». 

На допросах, кроме всего прочего, следователи обвиняли писателя, что он посылал в ЕАК, в Москву, материалы об эвакуированных в Казахстан евреях, работавших якобы на «режимных» объектах и будто бы автор в своих корреспонденциях эти объекты перечислял. Несчастный старик был заклеймен и как «националист», и как «шпион». 

Эти заметки о Слуцком мне хочется закончить строчками из воспоминаний другого писателя, Исроэла Эмиота, проходившего с ним по одному и тому же «Биробиджанскому делу». Эмиоту повезло гораздо больше – после долгого пребывания в каторжных лагерях он остался жив, в 1956-м вышел на свободу и через несколько лет уехал в Польшу, а оттуда - в Америку. Правдивей и лучше написать о своем собрате по несчастью в том горьком и ужасном времени, чем это сделал Эмиот, у меня все равно не получится, поэтому обращаюсь к его воспоминаниям: 

«Слуцкий был осужден строже, чем другие биробиджанские писатели. Он получил 10 лет тюремного заключения, а не исправительно-трудовых лагерей, как мы. Это считалось более тяжким наказанием, хотя в тюрьме не заставляют по-рабски работать, как в лагере. Зэки в лагере находятся большей частью на воздухе и среди людей. Слуцкого же отправили в знаменитый Александровский централ – старейшую тюрьму, в 60 километрах от Иркутска. Тюрьма расположена в горных хребтах, между скалами, и ее обитатели оказываются отрезанными от остального мира, погребенными здесь заживо. 

…Последний раз я видел Слуцкого в «столыпинском вагоне», когда нас увозили из хабаровской следственной тюрьмы после вынесения приговора. Слуцкий знал, куда его везут. Но он был физически сломлен и настолько устал от следствия, что был ко всему равнодушен, еле передвигался. Лишь рыдал и жалел юную дочь его покойной жены, которая осталась в одиночестве, без присмотра. 

Последний привет от Слуцкого нам передали в 1956 году от его падчерицы. Привет был печальным – он скончался в тюрьме в 1955-м, за год до нашего освобождения. 

Да сохранится его светлое имя среди имен мучеников еврейской культуры, сгинувших под игом советских властителей!».

Из статьи "Земля и воля Бера Слуцкого" Зиси Вейцмана, Беэр-Шева, «Мыздесь»

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Завилевич Лейб Пейсахович

Отправлено 26 июн. 2017 г., 16:44 пользователем Редактор   [ обновлено 5 янв. 2018 г., 17:27 ]


Представитель исполкома областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов ЕАО при Президиуме ВЦИК Лейб Пейсахович Завилевич родился в 1906 г. в г. Мариамполь в Литве, еврей. 

С 15.09.1934 г. являлся представителем Центрального Совета ОЗЕТ в ЕАО. 

В апреле 1936 г. назначен секретарем облисполкома ЕАО и председателем Лечебной комиссии обкома ВКП (б) ЕАО. 

С 10.09.1936 г. - представитель исполкома областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов ЕАО при Президиуме ВЦИК.

Арестован 19.06.1938 НКВД СССР. 

Осужден 29.05.1939 на 5 лет ИТЛ.  

Сведений о реабилитации не имеется. 

Умер 24.11.1960 в Москве, похоронен на Востряковском кладбище.

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

    


ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Рыськин Арон Борисович

Отправлено 25 июн. 2017 г., 3:10 пользователем Редактор   [ обновлено ]


Судьба бывшего 1-го секретаря обкома ВКП(б) ЕАО (с 23 мая по 12 октября 1937 года) Арона Борисовича Рыськина после его ареста в течение многих десятилетий оставалась неизвестной. Немногочисленные публикации на эту тему содержат неверные даты ареста и осуждения Рыськина, а также ошибочное утверждение о его казни вскоре после ареста. Например, в книге биробиджанского историка-исследователя Д.И. Вайсермана "Как это было?" на с. 225 можно прочесть:

 "Проработал А.Б. Рыськин в области чуть более трех месяцев. В начале сентября 1937 года он был арестован и через неделю, 22 сентября, расстрелян"[1].


Отсутствие достоверной информации ввело в заблуждение даже маститых ученых-историков. Ссылаясь на указанную книгу Д. Вайсермана, известный исследователь советской политики и национальных отношений, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН доктор исторических наук Г.В. Костырченко пишет в своей книге "Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм" в главе "Биробиджанская альтернатива" :

 "Сменивший его <Хавкина> А.Б. Рыскин, возглавлявший ранее Минский горком, недолго продержался на посту первого секретаря ЕАО. В начале сентября <1937 года > его арестовали и через несколько недель расстреляли"[2]

 

Если даже не обращать внимания на искаженную Г. Костырченко фамилию Рыськина, с иными утверждениями признанного авторитета в "еврейском вопросе" все же никак нельзя согласиться. Судите сами.

 

Рыськин Арон Борисович родился в 1899 году в семье портного-ремесленника в  м. Тихиничи Рогачевского уезда Могилевской губернии, еврей. Член партии с июля 1916 - Юзовская организация РСДРП (б). Образование: неполное среднее; курсы Марксизма при Коммунистической академии при ЦИК СССР.

1912 - 1917 - портной по найму в частных мастерских, г. Юзово, Донбасс.

08.1917 - 01.1918 - организатор большевистской парторганизации в г. Рогачеве Могилевской губернии.

01.1918 - 01.1919 - председатель подпольного комитета РКП (б) в г. Рогачеве Могилевской губернии.

01.1919 - 10.1922 - председатель уездного бюро профсоюзов, г. Рогачев Гомельской губернии.

10.1922 - 10.1923 - зав. тарифно-экономическим отделом, член президиума губпрофсовета, г. Гомель.

10.1923 - 05.1925 - секретарь укома окружного комитета КП (б) Белоруссии, г. Могилев.

05.1925 - 09.1926 - секретарь окружного комитета КП (б) Белоруссии, г. Витебск.

09.1926 - 09.1928 - слушатель курсов Марксизма при Коммунистической академии при ЦИК СССР, г. Москва.

09.1928 - 01.1929 - ответственный инструктор Северо-Кавказского крайкома ВКП (б), г. Ростов-на-Дону.

01.1929 - 07.1932 - секретарь партколлегии и зам. председателя ЦКК КП (б) Белоруссии, г. Минск.

07.1932 - 07.1934 - секретарь ЦК КП (б) Белоруссии по снабжению, г. Минск.

07.1934 - 05.1937 - первый секретарь горкома КП (б) Белоруссии, г. Минск.

23.05.1937 - 12.10.1937 - первый секретарь обкома ВКП (б) Еврейской автономной области, г. Биробиджан.

10.1937 - 03.1938 - исключен из ВКП (б), работал портным на Биробиджанской швейной фабрике, ЕАО, г. Биробиджан.

Арестован 15.03.1938 по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-8, 58-11 УК РСФСР.

Обвинение Рыськина было основано на его собственных признаниях и на показаниях арестованных по другим делам Хавкина, Задернюка, Ходасевича, Готфрида, Сухоручкина, Бурачевского, Стасюкова, Бейнфеста, Шапиро, Варейкиса и свидетеля Вечерского. 

Признан виновным в том, что с 1934 якобы являлся участником антисоветской правотроцкистской организации, в которую был завербован бывшим секретарем ЦК КП(б) Белоруссии Гикало. В период 1934-1937, будучи секретарем Минского горкома КП(б) Белоруссии, проводил подрывную работу в минской парторганизации. Прибыв в мае 1937 на Дальний Восток, связался с участниками правотроцкистской организации Стасюковым, Бейнфестом, Варейкисом и другими. В собственноручных показаниях от 22.11.1938 признал свое участие в правотроцкистской организации, но в дальнейшем от этих показаний отказался и заявил, что ни в каких контрреволюционных организациях он не состоял, а признательные показания дал по принуждению следственных работников.

В 1939 уголовное дело на Рыськина  было направлено на рассмотрение Военного трибунала 2-й ОКА, но его возвратили на доследование в связи с недоказанностью обвинения.

В марте 1940 по распоряжению Главного военного прокурора РККА Рыськин был этапирован из Хабаровска в Минск в распоряжение НКВД Белорусской ССР.

И лишь спустя почти три года после ареста постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 01.02.1941 Рыськин был приговорен   по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-8 УК РСФСР к 8 годам ИТЛ (срок отбывал в Коми АССР).

23.12.1950 по тому же обвинению постановлением Особого совещания при МГБ СССР Рыськина направили в ссылку на поселение в Красноярский край (из ссылки освобожден в ноябре 1954). 

После освобождения Рыськин вернулся в Минск. В период с 11.1954 по 09.1955 нигде не работал, добивался своей реабилитации и восстановления в партии. По протесту Генерального прокурора СССР, Военная Коллегия Верховного Суда СССР определением № 4н-0908/55 от 02.03.1955 отменила постановления Особого совещания при НКВД-МГБ СССР от 01.02.1941 и от 23.12.1950, и дело на Рыськина прекратила в уголовном порядке по п. 5 ст. 4 УПК РСФСР – за отсутствием состава преступления. 

09.1955 - 08.1956 - восстановлен в КПСС; пенсионер союзного значения, г. Минск. 

08.1956 - 07.1957 - директор ателье № 4, г. Минск. 

07.1957 - 04.1984 - пенсионер союзного значения, г. Минск. 

Награды: орден Трудового Красного Знамени; медали "50 лет Вооруженных Сил СССР" (1968), "За доблестный труд" (1970), "Ветеран труда" (1977); знак "50 лет пребывания в КПСС".

Умер 10.04.1984 в Минске. 

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь 


[1] Вайсерман, Д.И. Как это было? - Биробиджан, 1993. - 234 с. 

[2] Костырченко, Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. Изд. 2-е, доп. М.: Междунар. отношения, 2003. — 784 с. 

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Хабинский Абрам Пейсахович

Отправлено 21 мая 2017 г., 0:41 пользователем Редактор   [ обновлено 5 янв. 2018 г., 17:28 ]


Заместитель председателя облисполкома ЕАО в 1936-1937 гг. Абрам Пейсахович Хабинский родился в 1891 г. в м. Иваново Киевской губернии, еврей. 

20 февраля 1937 г. на заседании бюро обкома ВКП (б) ЕАО было заслушано персональное дело Хабинского. Зав. ОРПО обкома партии Ф. Стасюков зачитал справку, в которой утверждалось следующее. 


В 1910 г. рабочий-портной А. Хабинский вступил в РСДРП (меньшевиков), а в 1914 г. стал членом ВКП (б). 

С 1917 г. в Киеве он поддерживал "интернационалистов" и голосовал против разрыва с ними (в период саботажа Зиновьева и Каменева). 

Во время дискуссии 1923 года Хабинский поддерживал троцкистскую платформу, и позднее скрыл данное обстоятельство во время обмена партдокументов. 

Брат Хабинского - Хуна Хабинский - был арестован как активный контрреволюционер-троцкист, боровшийся против партии на протяжении ряда лет.

Сестра Хабинского - Циля Хабинская - исключена из ВКП (б) за связь с братом-троцкистом, а также за сокрытие от парторганизации деятельности троцкистов, работавших вместе с нею в в Москве в ЦАГИ.

Хабинский не порывал связи с братом и сестрой и даже оказывал материальную поддержку семье арестованного брата.

Вплоть до 1937 г. Хабинский не расставался с троцкистской литературой, которую хранил дома в Москве.

После ареста председателя облисполкома ЕАО троцкиста Либерберга И.И. Хабинский  исполнял обязанности председателя облисполкома ЕАО. В этот период времени он не принял никаких мер для очищения аппарата облисполкома. 

Также  Хабинский не сделал должных выводов в связи со снятием с должности троцкиста Каттеля, и личная переписка Либерберга и Каттеля длительное время хранилась в материалах облисполкома.


Видимо, до Биробиджана Хабинский работал в Москве в Наркомфине СССР, где "за легкомысленное, антипартийное отношение к женщинам" получил партийное взыскание и был выведен из состава парткома наркомата. Однако из всего этого Хабинский не сделал должных выводов и в Биробиджане продолжал "развратный образ жизни, принуждая женщин к сожительству с использованием своего служебного положения". 

Обсудив "дело Хабинского", бюро обкома ВКП (б) ЕАО постановило - Хабинского А.П. с должности зам. председателя облисполкома ЕАО снять и исключить его из рядов ВКП (б) как политически неустойчивого и морально разложившегося.

Вероятно, вскоре после этого Хабинский перебрался из ЕАО в г. Хабаровск, где накануне ареста в 1937 г. работал в должности управляющего "Дальлеспромторгом". 

Арестован 13.12.1937 УГБ УНКВД по ДВК. 

В декабре 1939 г. Особое совещание при НКВД СССР по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-10 постановило заключить Хабинского А.П. в ИТЛ сроком на 8 лет, но уже 02.01.1940 г. Следственная часть УНКВД СССР по Хабаровскому краю вновь привлекает Хабинского в качестве обвиняемого по другому уголовному делу.

26.08.1941 Военная Коллегия ВС СССР приговорила Хабинского к ВМН - расстрелу, но вскоре пересмотрела свой приговор и определением от 11.10.1941 г. заменила расстрел на 10 лет ИТЛ.

Реабилитирован 07.10.1955 Военным трибуналом ДВО и 05.11.1955 Военной Коллегией ВС СССР - за отсутствием состава преступления.

Архивные дела П-87525, П-82909.


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Хомяков Федор Силыч

Отправлено 20 мая 2017 г., 6:40 пользователем Редактор   [ обновлено 17 дек. 2017 г., 16:38 ]


Заместитель председателя облисполкома ЕАО Федор Силыч Хомяков родился в 1898 г. в д. Чепелинка Горецкого р-на в Белоруссии, белорус. По постановлению Далькрайкома ВКП (б) от 28 августа 1935 г. был отозван в краевой центр, где возглавил Кировский райсовет г. Хабаровска, а затем стал помощником Хабаровского городского прокурора.

Арестован Хомяков 08.07.1938 УГБ УНКВД по ДВК с санкции военного прокурора ОКДВА Анкудинова. Следствие по его делу вели сотрудники УНКВД по ДВК Лебедев и Инжеватов.

Хомякову вменялось в вину то, что он являлся участником контрреволюционной правотроцкистской организации и проводил вредительство в системе хабаровского горпромхоза. Эти действия Хомякова были квалифицированы по ст.ст. 58-1а-8-11 УК РСФСР.

В предъявленном обвинении Хомяков виновным себя не признал и показал, что в антисоветской организации он не состоял и преступной деятельностью не занимался.

В подтверждение вины Хомякова к делу приобщены выписки из протоколов допросов Хавкина, Волобринского и др. Из материалов дела следует, что основным свидетелем, подтверждавшим принадлежность Хомякова к антисоветской организации, являлся Хавкин М.П. При этом в обвинительном заключении указано, что Хавкин от своих показаний впоследствии отказался.

По существу показаний Хавкина Хомяков на допросе 11 февраля 1939 г. заявил: "Участником организации я не являлся, Хавкин меня в контрреволюционную организацию никогда не вовлекал, и о существовании организации я не знал".

По постановлению Особого совещания при НКВД СССР от 29.11.1939 г. Хомяков за причастность к антисоветской правотроцкистской организации был сослан в один из районов Казахстана сроком на 5 лет.

23.11.1956 г. Хомяков Ф.С. реабилитирован Военным трибуналом ДВО за отсутствием в его действиях состава преступления. 

Архивное дело П-80251.


ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


1-10 of 129