ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Ржевский Александр Алексеевич

Отправлено 7 февр. 2017 г., 17:44 пользователем Редактор   [ обновлено 8 февр. 2017 г., 18:57 ]


Комендант и военный комиссар 102-го (Усть-Сунгарийского) укрепленного района ОКДВА (с. Блюхерово ЕАО) комбриг Александр Алексеевич Ржевский родился в июле 1897 г. в слободе Александровской Острогожского уезда Воронежской губернии в семье рабочего. Окончил 2 класса торговой школы в г. Луганске в 1912 г. До военной службы работал конторщиком, электросварщиком, лаборантом химической лаборатории.

В 1915 г. призван в армию. Окончил учебную команду, военно-дорожные курсы в 1916 г. в г. Москве. Участник Первой мировой войны. Воевал на Румынском и Юго-Западном фронтах.

После Февральской революции 1917 г. состоял членом Военно-революционного комитета (ВРК) Особой армии, примыкал к фракции большевиков. Во время октябрьских событий 1917 г. — член ВРК и чрезвычайной комиссии Рожицкого района. Участник боев с войсками украинской Центральной рады. Последний чин в старой армии — подпоручик.

В Красной армии добровольно с марта 1918 г. Член ВКП(б) с 1918 г. Участник Гражданской войны. Воевал на Южном и Юго-Западном фронтах. В годы войны занимал должности: красноармейца эскадрона при Острогожском уездном военном комиссариате (март — июль 1918 г.), командира эскадрона, помощника военного руководителя, заведующего всевобучем, инструктора всевобуча того же военного комиссариата (июль — ноябрь 1918 г.), помощника начальника штаба 1-й бригады 12-й стрелковой дивизии (ноябрь — декабрь 1918 г.), помощника военного комиссара и начальника политотдела 4-й партизанской дивизии (декабрь 1918 г. — январь 1919 г.), военного комиссара инспекции пехоты 13-й армии (январь — май 1919 г.). С мая 1919 г. — командир 373-го стрелкового полка.

С ноября 1919 г. командовал 1-й бригадой 47-й стрелковой дивизии. С мая 1920 г. — начальник резерва Харьковского сектора войск внутренней охраны Республики (ВОХР). С июля 1920 г. — командир 75-й, затем 23-й, с августа того же года — 30-й отдельных бригад внутренней службы (ВНУС). С декабря 1920 г. — командир 30-го сводного полка. В боях был ранен.

После Гражданской войны на ответственных должностях в РККА. В 1921- 1922 гг. — командир 543-го и 3-го стрелковых полков, командир 31-й стрелковой бригады. С апреля 1922 г. — помощник командира 56-й Московской стрелковой дивизии.

Приказом РВСР от 26 ноября 1922 г № 238 награжден орденом Красного Знамени, знак ордена № 9603. Из приказа Реввоенсовета Республики: «Награждается орденом Красного Знамени бывший командир 373-го стрелкового полка 2-й бригады 42-й стрелковой дивизии Ржевский Александр Алексеевич за то, что при наступлении в августе 1919 г. на г. Волчанск против частей деникинской армии, командуя боковым авангардом, в течение 2-х суток отбивал полком беспрерывные атаки противника, увлекая личным примером в бой красноармейцев. В первых числах сентября при форсировании полком р. Оскола Ржевский, будучи сильно контужен в голову, не покинул строя до полного отражения неоднократных атак противника, нанеся при этом последнему значительные потери».

В 1922-1923 гг. — слушатель Высших академических курсов (ВАК) при Военной академии РККА. С сентября 1923 г. по октябрь 1924 г. — врио командира 3-го Кутаисского стрелкового полка, врио командира 2-й Кавказской и 3-й Кавказской стрелковых дивизий, помощник командира 2-й Кавказской стрелковой дивизии. С октября 1924 г. — командир 84-й стрелковой дивизии. Состоял кандидатом для направления в Китай в качестве военного советника. В 1927 г. окончил КУВНАС при Военной академии имени М. В. Фрунзе. С октября 1928 г. — военный руководитель Академии коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской. С ноября 1930 г. — начальник Владикавказской пехотной школы имени Коминтерна. С декабря 1932 г. — слушатель Особой группы (затем Особого факультета) Военной академии имени М. В. Фрунзе, которую окончил в 1934 г.

С января 1935 г. (по другим данным - с 07.1934) — комендант и военный комиссар 102-го (Усть-Сунгарийского) укрепленного района ОКДВА (с. Блюхерово ЕАО). Приказом от 17.02.1936 г. № 00170/п присвоено военное звание «комбриг» .

С марта 1937 г. — в распоряжении Управления по начсоставу РККА.

7 июня 1937 года уволен из РККА.

16.06.1937 арестован  УНКВД по ДВК по обвинению в участии в военном заговоре. 

Осужден 29.08.1937 Выездной сессией Военной Коллегии Верховного Суда СССР по ст. 58-1Б, 58-11, 58-8, 58-9 УК РСФСР к ВМН. 

Расстрелян 29.08.1937 в г. Хабаровске.

Реабилитирован 09.07.1957 ВК ВС СССР за отсутствием состава преступления.

Архивное дело № 37698.  

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Желудяков Федор Иванович

Отправлено 1 февр. 2017 г., 19:07 пользователем Редактор   [ обновлено 8 февр. 2017 г., 18:58 ]


Младший лейтенант госбезопасности Федор Иванович Желудяков родился в 1906 г. в д. Киппы Лаптевского района в Татарстане, русский. В 1934 г. он был полковым уполномоченным ОО НКВД ОКДВА в корпусном полку в Биробиджане, с апреля 1936 г. - сотрудник ОО ГУГБ НКВД 34-й стрелковой дивизии, затем - оперуполномоченный Особого отделения УГБ УНКВД по ЕАО (обслуживание воинских частей Биробиджанского гарнизона).

Арестован 16.09.1937 УНКВД по ДВК. Обвинялся по ст. 58-10 УК РСФСР в том, что «в июле 1937 г. в присутствии командования 20-го корпусного артполка при обмене мнениями о проработке приказов НКО №№ 072 и 082 выступил с клеветническим антисоветским заявлением по адресу граждан СССР и политики правительства в отношении разгрома троцкистско-бухаринских и других фашистских предателей и изменников Родины».

Фактически, поводом к аресту Желудякова послужили сведения о том, что во время обсуждения с командирами дивизии последних событий в стране, связанных с массовыми репрессиями, он допустил такие высказывания: 

«У нас нет в СССР человека, который бы не был замешан в том или ином грязном деле»; 

«А ты скажи мне - ты гарантирован [от того], что тебя или меня, Соколова или [кого-то] другого завтра не арестуют!?"

Кроме этого, Желудякова обвиняли по ст. 193-17-а УК РСФСР в том, что он якобы «относился халатно к своим служебным функциям, запустил и развалил работу по особистскому оперативному обслуживанию  вверенных ему воинских частей...». 

После ареста, по приказу НКВД СССР от 22.10.1937 г. № 1998, Желудяков был уволен из НКВД по ст. 38 «б» Положения о прохождении службы начальствующим составом ГУГБ НКВД СССР. 

Восемь месяцев провел Ф. Желудяков в камере Внутренней тюрьмы УНКВД по ДВК в Хабаровске. Лишь 13.05.1938 г. уголовное дело на него было прекращено "за малозначительностью и отсутствием вредных последствий" согласно примечанию к ст. 6 УК РСФСР. А еще через год приказом НКВД СССР № 664 от 01.04.1939 г. приказ № 1998 об увольнении Желудякова отменили. 

Его восстановили на службе в органах НКВД и назначили ВРИД начальника ОО ГУГБ НКВД 1-й ВСБ в г. Хабаровске. Приказом НКВД СССР № 1101 от 08.05.1939 г. ему присвоено очередное спецзвание – старший лейтенант госбезопасности.

15.05.1942 г. назначен на должность начальника ОО ГУГБ НКВД 159-й СД (приказ НКВД СССР № 1628).

В 1943 г. гвардии майор Желудяков возглавлял Отдел контрразведки «Смерш» 89-й гвардейской стрелковой дивизии, в 1944 г. ему присвоено звание подполковник.

Награжден: орденом Красной Звезды (18.09.1943), медалью «За боевые заслуги» за выслугу лет (03.11.1944), орденом Красной Звезды за выслугу лет (06.11.1945).

Реабилитирован 15.01.2001 прокуратурой Омской обл. по Закону РСФСР от 18.10.1991.

Архивное дело П-83625.

 


ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Алексеев Иван Иванович

Отправлено 27 янв. 2017 г., 21:06 пользователем Редактор   [ обновлено 8 февр. 2017 г., 19:00 ]


Военный топограф 1-го разряда 7-го топографического отряда УВТР № 4 штаба ОКДВА (п. Бира) воентехник 2-го ранга Иван Иванович Алексеев родился в 1908 году в г. Выборге, русский.

1928-1931 – окончил Томский горный техникум. Член ВКП(б) с 1931. 

Осенью 1931 призван на срочную службу в РККА, которую проходил красноармейцем 2-го Нерчинского стрелкового полка  1-ой Тихоокеанской дивизии (ст. Раздольная, затем - Русский остров).

30.12.1932-1933 - курсант-красноармеец топографической роты Топографического  отдела ОКДВА.

01.11.1933-1934 - младший топограф Топографического отдела ОКДВА.

01.05.1934-1937 - топограф 1-го разряда топогеодезического отряда ОКДВА (с  15.04.1936 - 7-й топографический отряд УВТР № 4 штаба ОКДВА).

Уволен из РККА приказом НКО от 05.05.1937 № 00109/оу по пункту 44 «в» (в связи с арестом). Из представления на увольнение: «…Является двоюродным братом осужденного троцкиста-террориста Арнольда, держал с ним связь и знал о терактах до объявления процесса в печати. Арнольд воспитывался в семье Алексеева. Исключить по соображениям политико-морального порядка…».

Арестован 10.05.1937 УНКВД по ДВК. Поводом к аресту послужило то, что Алексеев И.И. являлся двоюродным братом одного из фигурантов Второго Московского процесса Арнольда В.В. (настоящее имя - Валентин Васильевич Васильев) - процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра», также известен как «процесс 17-ти», показательный суд ВК ВС СССР 23-30 января 1937 над группой бывших руководителей партии, в прошлом активных участников оппозиции).

Следствие по делу Алексеева И.И. вел мл. лейтенант госбезопасности Донин А.А. (в 1936 - сотрудник ОО ГУГБ НКВД 34-й стрелковой дивизии в с. Бабстово ЕАО, с 1937 - оперуполномоченный ОО УГБ УНКВД по ЕАО, в оперативном «обслуживании» которого находились воинские части Биробиджанского и Бирского гарнизонов.

Осужден 15.09.1937 Военным трибуналом ОКДВА по ст. 17-58-8 УК РСФСР к ВМН - расстрелу (определением ВК ВС СССР от 11.11.1937 расстрел заменен на 10 лет ИТЛ с лишением воинского звания).

07.07.1938 заключенный Алексеев И.И. пароходом «Уэлен» доставлен в Магадан, где отбывал срок наказания в ИТЛ Сусуманского района Магаданской области. Срок отбыл полностью.

10.05.1947 освобожден из ИТЛ  (в 1947 его жена - Алексеева (урожд. Шадрина) Антонина Степановна, 1910 г.р. - проживала в п. Бира ЕАО по ул. Калининской, 52).

10.05.1947-01.12.1955 - работал на прииске «Перспективный» ЗГПУ.

01.12.1955-18.12.1959 - работал на прииске им. Чкалова ОГУ Магаданского Совнархоза. 

Реабилитирован 20.06.1957 постановлением Пленума ВС СССР за отсутствием состава преступления.

В 1965 проживал в г. Хабаровске, умер в 1978. 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Луппов Владимир Васильевич

Отправлено 7 янв. 2017 г., 0:29 пользователем Редактор   [ обновлено 7 февр. 2017 г., 18:36 ]



Герой Советского Союза Владимир Васильевич Луппов  родился 7 (20) июля 1897 г. в селе Люк (ныне Балезинского района Удмуртии) в семье чиновника. Русский. После окончания в 1915 г. 6 классов Глазовской гимназии поступил в юнкерское училище на ускоренный курс. Участвовал в Первой мировой войне в чине подпоручика. 

В августе 1918 г. вступил в Красную Армию, в её составе участвовал в Гражданской войне. Прошёл путь от Вятских Полян до Омска, командовал батальоном. После воевал на Западном фронте. В 1920 г. награждён Орденом Красного Знамени. В 1928 г. окончил курсы при Военной академии имени Фрунзе, а в 1931 г. — курсы усовершенствования командного состава. С 1933 г. – служба на Дальнем Востоке в частях ОКДВА. В 1938 г. - начальник военно-хозяйственной службы (ВХС) 34-й стрелковой дивизии в с. Блюхерово (ныне с. Ленинское ЕАО).

25.05.1938 арестован Особым отделом ГУГБ НКВД ОКДВА по ст. 58-1Б, 58-7, 58-11 УК РСФСР, уволен из РККА. 07.03.1940 уголовное дело прекращено, из-под стражи освобожден (архивное дело № 120202). 

Восстановлен в Красной Армии. В январе 1941 г. назначен преподавателем кафедры оперативно-тактической подготовки высшей специальной школы Генштаба Красной Армии.

Во время Великой Отечественной войны на фронте с июля 1941 г. Воевал на Западном, Брянском, Юго-Западном, Воронежском и 1-м Украинском фронтах. Дважды был ранен. В 1942 г. вступил в ВКП(б).

В 1943 году награждён орденом Красной Звезды.

С августа 1943 г. — на Воронежском фронте, гвардии полковник, заместитель командира 23-й гв. мотострелковой бригады 7-го гв. танкового корпуса.

В сентябре части бригады за двое с половиной суток прошли почти 200 км, вышли к Днепру и с ходу форсировали его в районе Великого Букрина, отвоевали небольшой плацдарм. Расположение командного пункта практически на передовой линии улучшало координацию действий частей, но создавало ему непосредственную угрозу. 29 сентября произошло вражеское нападение. Две атаки были отбиты, Владимир Васильевич награждён вторым орденом Красного Знамени.

В октябре 1943 г. полковник Луппов был назначен командиром 71-й механизированной бригадой 9-го механизированного корпуса 3-й гв. танковой армии, которую перебросили в район Киев - Фастов для осуществления рейда в тыл противника, участвовал в разгроме Коростышевской группировки противника. Продвигаясь в южном направлении вслед за танковыми частями, бригада освободила город Фастов и железнодорожную станцию Попельня, продвинулась на запад и заняла оборону, закрыв противнику выход из окружения. Мотострелки удерживали позиции полмесяца, не отступив.

9 декабря 1943 г. в штаб фронта был представлен наградной материал на звание Героя Советского Союза для командира 71-й механизированной бригады полковника Луппова. В начале января 1944 г. Луппов В.В. был контужен взрывом мины.

В ночь с 4 на 5 января корпус из 7 танков и 3 мотострелковых батальонов, несмотря на тяжёлое состояние командующего, невзирая на отвратительные погодные условия — проливной дождь, размочивший дороги и ухудшивший ориентировку, двинулся в рейд за линию фронта. Комбриг Луппов отправил бригаду не на Бердичев, как естественно ожидал противник, а резко повернул её на юг, тем самым спутав ему все карты.

Как только две другие бригады корпуса овладели селом Пятка, Луппов повёл бригаду по шоссе Чуднов-Бердичев на юго-восток до села Малосёлка. Здесь стояла вражеская пехотная часть, определить силы которой ночью было невозможно. Подойдя к селу во главе танковой группы, комбриг приказал мотострелковым бригадам охватить село со всех сторон, а затем атаковать.

Танки бурей ворвались на улицы. Вражеские солдаты, не успев разбежаться, полегли под огнём мотострелковых батальонов. Село было очищено в течение часа, в бою уничтожено 3 вражеских танка, 1 самоходка, до 200 вражеских солдат и офицеров.

Дальше путь бригады лежал в сторону села Демчин. Двигаться пахотным полем по раскисшей земле было чрезвычайно трудно: орудия, машины и бронетранспортёры постоянно застревали в ямах, рытвинах и канавах. Артиллеристам и машинам помогала пехота.

Через полтора часа бригада вышла к селу и железнодорожной станции Демчин. Гарнизон в селе и на станции был застигнут врасплох. Истребив до двухсот рот фашистов, раздавив около двух десятков машин и полсотни повозок, бригада, не задерживаясь, бросилась вдаль железной дороги на запад, в сторону села и станции Рачки. Здесь уничтожили два танка и самоходку, разгромили до трёх рот пехоты и захватили эшелоны с горючим и боеприпасами.

Этот сравнительно короткий рейд по тылам врага, совершённый по резко ломаному маршруту, внёс смятение в стаи противника. В одном крупном штабе гитлеровцев появились данные о том, что на их тылы обрушилось не менее полусотни советских танков и чуть ли не стрелковая дивизия.

После взятия Рачков полковник Луппов решил закрепиться. Начинался рассвет. Надо было привести бригаду в порядок, подготовиться к отпору врага, а с наступлением ночи двинуться дальше — в сторону Райгородка, к которому должен был выйти 9-й механизированный корпус, чтобы отрезать противнику пути выхода из Бердичева.

Но днём 5 января обстановка для бригады сложилась тяжёлая — комбриг потерял связь с командиром корпуса — снарядом разорвало главную радиостанцию. А малые станции не обеспечивали дальней связи. Комбриг не мог отправить свои координаты и вовремя попросить поддержки. А враг, опомнившись и разобравшись в обстановке, около одиннадцати часов утра атаковал бригаду.

Из леса, южнее села Великие Коровинцы, вели наступление 23 танка и до полка пехоты. С юга и с востока наступали ещё два полка с десятком танков. Бригада В. В. Луппова попала в окружение противника, превосходившего её по силе в пять раз.

Бой был беспримерен по героизму. Пушки вступали в единоборство с танками врага. Солдаты с минами и гранатами бросались на танки. Сапёры под огнём противника ставили минные заграждения.


К полудню враг ворвался на западную окраину села. Полковник Луппов контратаковал с пятью танками и батальоном мотострелков, сам бежал впереди батальона. Противника удалось выбить.

Обстановка усложнялась. Силы бригады таяли. То в одном, то в другом месте гитлеровцы врывались в Рачки. Особенно жестокий бой разгорелся на юго-западной окраине села в два часа дня: в наступление пошёл целый полк пехоты вражеской при поддержке 20 танков.

Владимир Васильевич вступил в неравный бой. В это время уже был слышен шум сражения севернее села Рачки, где наступали части корпуса. Комбриг понимал, что бой будет выигран, если он сумеет продержаться до наступления темноты. Он продолжал сражаться и после того, как в 3 часа танк загорелся.

Танк Луппова остановился после того, как снарядом перебило гусеницу и пробило борт. Из горящей машины выбрался только раненый механик-водитель.

Ординарец комбрига бросился к танку и вытащил оттуда раненого лежащего без сознания Луппова. Через 10 минут полковник скончался.

Бригада при содействии частей 9-го механизированного корпуса ночью вышла из окружения.

Рейд по тылам противника имел важное значение. Бригада отвлекла на себя половину сил группировки врага, собранной для контрудара, который нацистскому командованию осуществить не удалось.

Владимир Луппов был похоронен в Бердичеве, позднее перезахоронен на Новодевичьем кладбище в Москве на участке 4.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1944 г. за умелое командование в маневренных видах боя, нанесение врагу большого урона в живой силе и технике и проявленные при этом мужество, смелость и отвагу полковнику Луппову Владимиру Васильевичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, а постановлением СНК СССР  от 11.03.1944 № 274 - воинское звание генерал-майор (посмертно).

Луппов В.В. также награжден орденом Ленина, 2 орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, медалями.

Имя В. Луппова увековечено на Мемориальной стеле Героям Советского Союза у Вечного огня в городе Ижевске. Его имя высечено на памятном знаке Героев Советского Союза Смолянского воинского кладбища Житомира. В городе Бердичев Житомирской области Украины названа улица именем Луппова, а на одном из домов на этой улице установлена аннотационная доска. В честь Героя установлены обелиск в дер. Озон Кезского р-на и мемориальная доска на здании сельхозтехникума в г. Глазов в Удмуртии. 


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Керлер Иосиф Борисович

Отправлено 12 дек. 2016 г., 21:13 пользователем Редактор   [ обновлено 27 февр. 2017 г., 22:18 ]



Еврейский поэт и писатель Иосиф Борисович Керлер родился в 1918 году в г. Гайсине Подольской губернии на Украине. В 1930-1934 жил с родителями в еврейском колхозе в Крыму. В 1934-1937 учился в еврейском машиностроительном техникуме в Одессе, тогда же впервые опубликовал свои стихи. 

В 1937-1941 обучался в еврейской театральной студии при ГОСЕТе в Москве, по окончании которой в 1941 ушёл добровольцем на фронт. В 1944 демобилизован по ранению.

В том же 1944 году вышла его первая поэтическая книга «Фар майн эрд» («За родную землю»). Сотрудничал с газетой Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) «Эйникайт» («Единство»), альманахом «Геймланд» («Родина»), учился на филологическом факультете МГУ. 

В конце июня 1947 И. Керлер переехал в Биробиджан. Сведения о его недолгом пребывании в ЕАО крайне скудные. Известно, что он прибыл в область вторым переселенческим эшелоном с Украины вместе с еврейским писателем Дер-Нистером (Каганович П.М.). Будучи в Биробиджане, сотрудничал с газетами «Биробиджанер штерн» и «Биробиджанская звезда», публиковался в альманахе «Биробиджан». 


Биробиджанские писатели (слева направо): Б. Миллер, Б. Слуцкий, 

за его спиной – И. Бронфман, Л. Вассерман, Г. Рабинков, И. Керлер, 

перед ним в гимнастерке – Н. Фридман, С. Боржес.

Фото с обложки бюллетеня «Амбиджан» за январь-февраль 1949 г.

 

Несмотря на то, что в 1948 г. СССР первым признал создание государства Израиль, с началом «холодной войны» Сталин во всем стал усматривать угрозу от «происков сионистов». Началом широкомасштабной антиеврейской кампании стал разгром Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) в Москве и зверское убийство 13 января 1948 г. в Минске руководителя ЕАК Соломона Михоэлса. В 1949 распускается объединение еврейских советских писателей в Москве, Киеве и Минске, а затем последовали аресты ряда еврейских писателей, журналистов и редакторов, готовивших материалы для Еврейского антифашистского комитета. По всей стране начались массовые аресты деятелей еврейской культуры. По большей части они были обвинены в шпионаже в пользу США, многие расстреляны. Были закрыты еврейский музей в Вильнюсе, историко-этнографический музей грузинского еврейства в Тбилиси, краеведческий музей в Биробиджане, прекращены передачи Московского радио на идиш, закрыто Московское государственное еврейское театральное училище, ликвидированы все существовавшие в СССР еврейские театры. 

В Еврейской автономной области на состоявшемся 25-26 февраля 1949 г. V пленуме обкома и горкома ВКП(б) отмечалось, что в автономии имеет место «оживление элементов еврейского буржуазного национализма в связи с образованием Государства Израиль. Это требует улучшения дела интернационального воспитания трудящихся, особенно новых переселенцев». Тогда же член Хабаровского крайкома ВКП(б) Карасев представил пленуму нового начальника УМГБ СССР по ЕАО майора М.А. Николенко. До этого на протяжении 4-х лет управление возглавлял единственный в его истории начальник-еврей – подполковник Иосиф Фридманович Бранзбург, которого в сентябре 1948 г. перевели в Хабаровск и назначили начальником 4 отдела краевого управления МГБ. 

Пленум избрал Николенко членом бюро обкома и поставил перед ним задачу – провести в ЕАО линию партии в борьбе с «безродными космополитами», вырвать с корнями «еврейский национализм». 

В марте 1949 г. в ЕАО прибыла представительная комиссия Хабаровского крайкома партии, которой предстояло найти следы заговора «буржуазных националистов» на территории ЕАО. И она их нашла. Результатом работы комиссии стала докладная записка, которая была направлена на имя секретарей ЦК ВКП(б) Суслова и Пономаренко, а копия – в органы МГБ. 

В записке утверждалось, что развитие культуры и хозяйства ЕАО идет неудовлетворительно, а со стороны обкома партии допущены грубые политические ошибки.  Первый секретарь обкома А.Н. Бахмутский «… на протяжении ряда лет пропагандировал задачи форсированного развития области и превращения ее в союзную Еврейскую республику, разжигая националистические настроения не только у советских, но и у зарубежных, и в первую очередь у американских евреев». 

Бахмутский обвинялся в забвении роли великого русского народа в строительстве Еврейской автономной области. Он якобы желал доказать, что ЕАО строилась, строится и будет построена как республика руками евреев, при этом игнорируя тот факт, что еврейское население области не превышает 18-20%. 

Указывалось, что обком ВКП(б) не вел активной борьбы с проявлениями буржуазного национализма, пустил на самотек основные участки идеологической борьбы и даже установил связь с американскими евреями! Речь шла о еврейских детях, оставшихся сиротами во время войны и привезенных в ЕАО из западных регионов страны. Для их поддержки в США обществом «Амбиджан» был организован сбор средств, в результате чего в 1945-1948 гг. в ЕАО поступило подарков на сумму свыше 6 миллионов рублей, главным образом – одежда, обувь и продукты питания. Комиссия сделала вывод: «Если к организованной связи с американскими евреями добавить довольно широко распространенные личные связи отдельных граждан со своими родственниками и знакомыми в США и других странах – станет ясным, какая широкая почва для распространения в ЕАО проамериканских националистических настроений создавались тт. Бахмутским и Левитиным…». Бахмутского и Левитина срочно вызывают в Москву. 

Через несколько дней вышло постановление ЦК ВКП(б) от 25 июня 1949 г. «Об ошибках секретаря обкома ВКП(б) ЕАО Хабаровского края Бахмутского и председателя облисполкома Левитина», согласно которому Бахмутский и Левитин были освобождены от своих постов, а затем исключены из партии. Вслед за этим в конце июня 1949 г. Сталин направляет в ЕАО солидную комиссию ЦК, которая подтвердила, что в области существует «националистическая организация», и укоренилась она непосредственно в редакциях газеты «Биробиджанер штерн» и журнала «Биробиджан», в областном радиокомитете, областном краеведческом музее и некоторых других «идеологических» учреждениях. Над многими жителями ЕАО, и в первую очередь над руководителями области, нависли черные тучи… 

26 июля 1949 г. состоялась VII областная партийная конференция, на которой был определен курс на начало масштабных репрессий против биробиджанских «космополитов, сионистов и буржуазных националистов». Конференция избрала новый состав обкома ВКП(б) ЕАО, который возглавил П.В. Симонов, ранее работавший инструктором ЦК ВКП(б). Именно он со всей партийной ответственностью выполнит установку ЦК по очищению ЕАО от «заразы буржуазного национализма и космополитизма». 

В своем выступлении на конференции начальник УМГБ СССР по ЕАО М.А. Николенко заявил, что вместе с переселенцами из США, Аргентины, Бразилии, Палестины, а также из западных областей и краев России, в ЕАО были завезены чуждые явления и настроения. Свои слова он «проиллюстрировал» несколькими примерами из практики контрразведывательной работы областного управления МГБ, и заверил, что органы госбезопасности и впредь будут вести решительную борьбу по разоблачению «шпионов, террористов, диверсантов-вредителей и всех врагов, кто только будет пытаться вести подрывную работу против дружбы народов, против нашей советской Родины…Нам надо решительно очищать большевистские ряды от всего чуждого, не допуская просачивания в наши ряды врагов». 

«Очищение большевистских рядов» началось с работников печати и народного образования ЕАО. В июле-октябре 1949 г. органы МГБ «вскрыли и ликвидировали группу активных еврейских буржуазных националистов» - по двум групповым делам были арестованы 9 человек: писатель и редактор газеты «Биробиджанер штерн» Б.С. Мейлер (Борис Миллер), литсотрудники этой же газеты Г.Б. Рабинков и И.Н. Гольдвассер-Яновский (Эмиот Исроэл), писатель и переводчик областного радиокомитета Б.А. Слуцкий, поэтесса Л.Ш. Вассерман, актер еврейского театра Ф.Л. Аронес, директор педучилища З.Х. Ворсовский, зав. методкабинетом облОНО И.Е. Черняк, а также работник переселенческого отдела облисполкома С.Б. Синявский-Синделевич. 

Их вражеская деятельность якобы заключалась в том, что они «предоставляли страницы еврейской областной газеты и журнала для опубликования националистических статей и пропагандирования через печать националистических взглядов; протаскивали националистические идеи в своих литературных произведениях и школах; распространяли клеветнические измышления о том, что в Советском Союзе антисемитизм носит государственный характер и поощряется партией и Советским правительством». Все они 31 мая 1950 будут приговорены Особым совещанием при МГБ СССР по статьям 58-10 ч. 2 и 58-11 УК РСФСР к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (кроме З.М. Ворсовского, получившего 8 лет). 

Не приходится сомневаться, что еврейский поэт Иосиф Керлер неминуемо должен был разделить судьбу своих товарищей - биробиджанских писателей, поэтов и журналистов. Сразу же после приезда в Биробиджан вместе с "махровым националистом" Дер-Нистером он попал в поле зрения УМГБ по ЕАО, и на протяжении нескольких лет находился в оперативной разработке чекистов. 

Бытует мнение, что когда в Биробиджане начались аресты, И. Керлер якобы был предупрежден об этом сотрудником УМГБ по ЕАО (русским, свободно говорившим на идише), который сказал: «Иосиф, вы достойно сражались за нашу страну, дважды были ранены и контужены, и поэтому я хочу предупредить вас – уезжайте немедленно». Керлер послушался совета и покинул Биробиджан... 

Думается, что это всего-лишь легенда. И не столько потому, что решившийся на такой шаг чекист очень многим рисковал, а еще и потому, что в конце 40-х годов в управлении МГБ по ЕАО просто не было ни одного сотрудника (да еще и русского!), свободно владевшего языком идиш...














Тем не менее, в тех условиях И. Керлер действительно мог иметь основания опасаться ареста. По этой причине примерно в конце 1949 года он навсегда покинул Биробиджан и уехал в Москву. Однако скрыться не удалось - вслед за поэтом в столицу отправились и оперативные материалы на него. 
















В апреле 1950 И. Керлера арестовали в Москве. 23 декабря 1950 Особое совещание при МГБ СССР приговорило его по ст. 58 УК РСФСР за «буржуазно-националистическую деятельность» к 10 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях. Срок он отбывал в 9-м отдельном лагерном пункте Воркутинских лагерей.

Через 5 лет Центральная Комиссия по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, снизила И. Керлеру меру наказания до фактически отбытого срока. В конце 1955 он вышел на свободу и вернулся в Москву. А еще через полгода, 31 июля 1956, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР отменила постановление ОСО при МГБ СССР от 23.12.1950 и прекратила уголовное дело в отношении И. Керлера за отсутствием в его действиях состава преступления.



Поэт писал песни, миниатюры, скетчи, одноактные пьесы для сцены. В 1957 вышел в переводе на русский язык его сборник «Виноградник моего отца», в 1965 – сборник «Хочу быть добрым». С началом издания журнала «Советиш геймланд» он стал печатать в нем стихи и очерки.

На протяжении  шести лет И. Керлер боролся за право выехать в Израиль. В 1970 он зачитал группе иностранных журналистов открытое письмо советскому правительству с требованием предоставить евреям СССР свободу выезда в Израиль. В марте 1971 поэт репатриировался в Израиль. С 1973 он редактировал ежегодник «Иерушолаимер альманах» («Иерусалимский альманах»). В Израиле вышли его книги «Дос гезанг цвишн цейн» («Песнь сквозь зубы», 1971), «Зет ир дох...» («Как видите...», 1972), «12 августа 1952» (1978), «Ди эрште зибн йор» («Первые семь лет», 1979) и др. Творчество Иосифа Керлера отличали близкие к народной песне ярко выраженная искренность чувства, ясность поэтического образа и эмоциональная насыщенность строки. Его стихи переведены на иврит, русский, немецкий, английский, испанский, украинский, голландский, польский и другие языки. Умер поэт в 2000 в Иерусалиме.


Имя поэта Иосифа Керлера отсутствует в Книге памяти жертв политических репрессий в ЕАО, а также в многочисленных книгах памяти жертв политического террора в СССР и в электронной базе "Мемориала". Думается, что причина тому - принцип построения большинства региональных книг памяти: на момент репрессии человек должен был проживать на территории этого региона. Во время ареста в апреле 1950 г. И. Керлер  проживал в Москве... 

Но в правилах бывают исключения. И если И. Керлера нет в книгах памяти, то пусть его имя будет на нашем сайте в списке жертв политических репрессий на территории Еврейской автономной области, которой  поэт посвятил несколько лет своей жизни и творчества незадолго до ареста.


ЧТОБЫ ПОМНИЛИ

Справка по уголовному делу 

на сотрудников «Еврейского антифашистского комитета», 

подготовленная на основании архивных материалов, 

хранящихся в Центральном архиве КГБ СССР

 

11-18 июля 1952 года Военной коллегией Верховного суда СССР рассмотрено дело на группу сотрудников «Еврейского антифашистского комитета». По данному делу были привлечены 15 человек:

1. Лозовский Соломон Абрамович, 1878 года рождения, еврей, член КПСС с 1901 года, начальник Совинформбюро;

2. Фефер Исаак Соломонович, 1900 года рождения, еврей, член КПСС с 1913 года, поэт, секретарь «Еврейского антифашистского комитета»;

3. Юзефович Иосиф Сигизмундович, 1890 года рождения, еврей, член КПСС с 1917 года, научный сотрудник Института истории Академии наук СССР;

4. Шимелиович Борис Абрамович, 1892 года рождения, еврей, член КПСС с 1929 года, главный врач Центральной клинической больницы им. Боткина;

5. Квитко Лейб Моисеевич, 1890 года рождения, еврей, член КПСС с 1941 года, поэт, член Союза советских писателей СССР;

6. Маркиш Перец Давидович, 1895 года рождения, еврей, член КПСС с 1939 года, поэт;

7. Бергельсон Давид Рафаилович, 1882 года рождения, еврей, беспартийный, поэт;

8. Гофштейн Давид Наумович, 1889 года рождения, еврей, член КПСС с 1940 года, поэт;

9. Зускин Вениамин Львович, 1899 года рождения, еврей, беспартийный, артист, художественный руководитель еврейского театра;

10. Тальми Леон Яковлевич, 1893 года рождения, еврей, беспартийный, переводчик Совинформбюро, журналист;

11. Ватенберг Илья Семенович, 1887 года рождения, еврей, беспартийный, старший контрольный редактор Государственного издательства литературы на иностранных языках;

12. Теумин Эмилия Исааковна, 1905 года рождения, еврейка, член КПСС с 1927 года, редактор международного отдела Совинформбюро;

13. Ватенберг-Островская Чайка Семеновна, 1901 года рождения, еврейка, беспартийная, переводчик «Еврейского антифашистского комитета»;

14. Штерн Лина Соломоновна, 1878 года рождения, еврейка, член КПСС с 1938 года, директор Института физиологии Академии медицинских наук СССР и зав. кафедрой физиологии 2-го Московского медицинского института;

15. Брегман Соломон Леонтьевич, 1895 года рождения, еврей, член КПСС с 1912 года, заместитель министра Госконтроля РСФСР.

Как видно из имеющихся материалов, основанием к аресту Фефера, Шимелиовича и возбуждению уголовного дела на руководителей «Еврейского антифашистского комитета» (ЕАК) послужили показания арестованных органами МГБ по другим уголовным делам старшего научного сотрудника Института экономики АН СССР Гольдштейна И.И. и старшего научного сотрудника Института мировой литературы АН СССР Гринберга Г.3.

Гольдштейн был арестован 19 декабря 1947 года по указанию министра госбезопасности Абакумова без санкции прокурора. Ему были предъявлены обвинения в проведении шпионской деятельности. Через несколько дней после ареста на допросе он показал: «От Гринберга я узнал, что в «Еврейском антифашистском комитете» проводится националистическая работа, направленная на разжигание у еврейского населения чувства обособленности, популяризации идеи «об особом еврейском народе» и предпринимаются закулисные шаги к образованию еврейской союзной или автономной республики в европейской части СССР, что Лозовский, Фефер, Маркиш и другие члены «ЕАК» поддерживают тесную связь с реакционными еврейскими кругами за границей и проводят шпионскую работу».

На основании показаний Гольдштейна 28 декабря 1947 года был арестован Гринберг. На допросе 1 марта 1948 года, подтвердив показания Гольдштейна, он показал, что «Еврейским антифашистским комитетом» почти с самого основания проводится активная националистическая работа, направленная к искусственному обособлению еврейского населения и распространению среди него враждебной сионистской идеологии. Вокруг Комитета группируется еврейское население, особенно интеллигенция, которое обрабатывается Комитетом в антисоветском духе. Руководитель «ЕАК» Михоэлс (погиб в автокатастрофе в г. Минске в 1948 году ), являясь ярым националистом, стянул в «ЕАК» своих единомышленников Фефера, Бергельсона, Маркиша, Квитко, Шимелиовича, Штерн, Нусинова». 19 апреля 1948 года Гринберг сообщил следствию, что «еврейские националисты всячески превозносили начальника Совинформбюро Лозовского и считали его своим руководителем и заступником».

На основании показаний Гольдштейна и Гринберга были арестованы: в марте 1948 года – Гофштейн Д.Н., в декабре – Фефер И.С. и Зускин В.Л., а в январе 1949 года – все остальные привлеченные по делу «Еврейского антифашистского комитета» лица. Аресты этих лиц производились по указанию Абакумова с санкции заместителя Генерального прокурора СССР Вавилова. Гофштейна, проживавшего в Киеве, арестовали по указанию министра госбезопасности УССР Савченко и с санкции прокурора УССР Руденко.

Уголовные дела на Лозовского, Фефера и других первоначально велись раздельно, 5 марта 1952 года они были объединены в одно производство.

На первых допросах обвиняемые отрицали свою враждебную деятельность, затем все, кроме Шимелиовича, признали себя виновными и дали показания о проводимой членами «ЕАК» шпионской и антисоветской деятельности. Так, 15 января 1949 года Фефер заявил: «Перед выездом в Америку мне и Михоэлсу удалось собрать кое-какие данные о военных заводах, где директорами были Гонар и Быховский, о заводе «Шарикоподшипник», эвакуированном в г. Куйбышев, об эвакуации ряда промышленных предприятий с Запада на Восток и развертывании этих предприятий на новых местах дислокации в Чкалове , Уфе, Куйбышеве». Лозовский 3 февраля 1949 года показал: «Получив разрешение на создание «Еврейского антифашистского комитета», я, руководствуясь преступными замыслами, ввел в состав этого комитета враждебный элемент из числа еврейских националистов с тем, чтобы в последующем объединить вокруг комитета всех еврейских националистов для борьбы против Советской власти».

Аналогичные признания в совершении государственных преступлений дали и другие обвиняемые.

В ходе следствия по данному делу в октябре 1951 года – марте 1952 года было допрошено в качестве свидетелей 11 человек. В их показаниях в основном отмечалась националистическая тенденция в деятельности Лозовского, Бергельсона и других. Так, на допросе 29 октября 1951 старший редактор издательства Академии педагогических наук РСФСР Кондаков Н.И. указал: «В материалах «Еврейского антифашистского комитета» настойчиво протаскивалась мысль, что героизм на фронте и трудовую доблесть в тылу проявляют якобы только евреи. Получалось, таким образом, что ведущей национальностью в Советском Союзе являются евреи... Большинство корреспонденций, которые я просматривал, свидетельствовали о стремлении комитета обособиться и замкнуться в рамках узко национальной тематики».

В своих показаниях от 20 февраля 1952 года член правления Союза советских писателей Безыменский А.И., возглавлявший в 1949 году комиссию по изучению деятельности бывшей еврейской секции Союза советских писателей, отмечал: «В процессе проверки комиссия изучила ряд вышедших после войны книг еврейских писателей, а также альманаха «Геймланд», издававшийся в г. Москве, и «Дер Штерн», издававшийся в г. Киеве. В результате этого изучения, а также из бесед с рядом писателей, комиссия пришла к заключению, что многие писатели скатились на позиции буржуазного национализма и оголтелого космополитизма и свою работу главным образом направили на пропаганду т.н. единства еврейского народа во всех странах мира без различия классов».

В уголовном деле имеются копии протоколов допросов 46 человек, арестованных по показаниям Лозовского, Фефера и других. В своих показаниях они подтвердили преступную деятельность привлеченных по данному делу лиц.

В качестве вещественных доказательств преступной деятельности Лозовского и других к делу приобщено большое количество документации «ЕАК», деловой переписки, включая адресаты в США, статьи, опубликованные в советской и зарубежной печати, печатные издания («Черная книга», «На целине» и другие), различные письма и справки, которые по заключению экспертизы были признаны националистическими или содержащими шпионскую информацию.

В обвинительном заключении, утвержденном 5 апреля 1952 года заместителем Главного военного прокурора Китаевым, указано, что «привлеченные по данному делу обвиняемые Лозовский, Фефер, Брегман, Юзефович, Бергельсон, Шимелиович, Квитко, Штерн, Маркиш, Гофштейн, Зускин, Тальми, Ватенберг, Теумин, Ватенберг-Островский обвиняются в том, что, заняв руководящее положение в Еврейском антифашистском комитете, превратили эту организацию в центр шпионской и националистической работы, направлявшейся реакционными кругами США. Поставив своей задачей объединение евреев для борьбы против национальной политики ВКП(б) и действуя по прямому сговору с представителями американских реакционных кругов, обвиняемые Лозовский, Фефер, а также Михоэлс и Эпштейн (умерли) при поддержке своих сообщников домогались от советского правительства представления территории Крыма для создания там еврейской республики, которую американцы рассчитывали использовать в качестве плацдарма против СССР... Под видом освещения жизни евреев в СССР направляли в США шпионскую информацию о работе промышленности, месторождениях полезных ископаемых, населении, научных открытиях и т.д., а также развернули националистическую пропаганду среди еврейского населения СССР».

В закрытом судебном заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР, проходившем без участия представителей государственного обвинения и защиты с 8 мая по 18 июня 1952 года, все подсудимые от данных ими в ходе следствия показаний отказались и заявили, что никаких контрреволюционных преступлений они не совершали, а в ходе следствия оговорили себя и других в связи с применением к ним мер физического и морального воздействия.

Так, подсудимая Штерн заявила, что «ни в документах, ни в вещественных доказательствах, ни в заключении экспертов, ни в показаниях ранее осужденных, т.н. сообщников нет ничего, буквально ничего, чем бы доказывалась моя вина. Обвинение в отношении меня не доказано. В протоколах все выдумано».

Аналогичные заявления в суде сделали и другие подсудимые. Только Фефер первоначально признавал себя в суде виновным и изобличал других. Однако в конце судебного процесса он попросил провести закрытое судебное заседание, на котором в отсутствие других подсудимых отказался от своих показаний и заявил, что делал их по заданию органов МГБ. Кроме того, он сообщил: «...еще в ночь моего ареста Абакумов мне сказал, если я не буду давать признательных показаний, то меня будут бить. Поэтому я испугался, что явилось причиной того, что я на предварительном следствии давал неправильные показания. После беседы с Абакумовым следователь Лихачев сказал мне, что если мы вас арестовали, то найдем и преступление, мы из вас выколотим все, что нам нужно. Так это оказалось на самом деле. Я не преступник, но, будучи сильно запуганным, я дал на себя и других вымышленные показания. Мои показания о Гольдберге, как о враге Советского Союза и шпионе, являются сплошным вымыслом... Обвинение, предъявленное нам, членам «ЕАК», в части шпионажа, т.е. в посылке шпионских материалов в Америку, не основывается ни на каких доказательствах и построено на песке, да иначе и не могло быть, ибо этого на самом деле не было».

В материалах судебного процесса имеется также протокол закрытого судебного заседания от 6 июня 1952 года, на котором заслушано письменное заявление подсудимого Юзефовича. Он, в частности, заявил: «В самом начале следствия я давал правдивые показания и говорил следователю, что не чувствую за собой никакой вины. После этого меня вызвал министр госбезопасности Абакумов и сказал, что если я не дам признательных показаний, то меня будут бить. А перед этим меня несколько дней уже «мяли». Я ответил Абакумову отказом. Тогда меня перевели в Лефортовскую тюрьму, где стали избивать резиновой палкой и топтать ногами, когда я падал. В связи, с этим я решил подписать любые показания, лишь бы дождаться суда».

26 июня 1952 года в закрытом судебном заседании военной коллегии Верховного суда СССР были допрошены эксперты Солдатов-Федотов А.М. и Ольшанский Л.П., давшие в ходе предварительного следствия заключение о степени секретности материалов, отправленных членам «ЕАК» за границу. Солдатов-Федотов при допросе заявил: «Мы здесь в суде пришли к выводу, что наше заключение, данное нами на предварительном следствии, неполно и куцо. Получилось это в результате того, что мы не поняли своей задачи, прав и обязанностей при изучении материалов и дачи по ним заключения. В связи с этим экспертиза не потребовала от следствия представления всех необходимых материалов для дачи полного и правильного заключения».

27 июня 1952 года эксперт Годовская в закрытом судебном заседании, подтверждая правильность данного ею заключения, одновременно высказала сомнения в объективности такого заключения по книге Тальми «На целине», изданной в Нью-Йорке в 1931 году. По этому поводу она заявила: «Я чувствую, что с моей стороны было слишком легкомысленным поступком дача такого заключения по этой книге за 3-4 дня работы с нею. Я считаю более целесообразным сделать полный перевод этой книги, чтобы суд сам мог объективно ознакомиться с ее содержанием».

Во время этого же закрытого судебного заседания был допрошен бывший директор Научно-исследовательского института № 205 Пухлов, составивший по просьбе Лозовского справку-обзор иностранной печати и радиопередач о колониальной политике Англии, которая затем «ЕАК» была переслана в Америку. Экспертиза признала, что в указанной справке содержатся сведения, составляющие государственную тайну. В суде Пухлов заявил: «Я считал этот материал секретным потому, что он изготовлен в секретном институте, подчиненном ЦК ВКП(б), но я не считаю, что этот документ по своему содержанию является государственной тайной, ибо он составлен на основании статей, ранее опубликованных в зарубежной печати, и передач английского радио».

Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 июня 1952 года были отклонены ходатайства Фефера, Маркиша, Бергельсона, Квитко, Штерн, Тальми, Шимелиовича, Зускина и Лозовского о допросе судом в качестве свидетелей ряда лиц, хорошо знавших их по совместной работе, а также о приобщении к уголовному делу написанных ими литературных произведений, характеризующих их с положительной стороны.

В последнем слове все подсудимые снова заявили о своей невиновности. В частности, подсудимый Шимелиович заявил: «Я хочу еще раз подчеркнуть, что в процессе суда от обвинительного заключения ничего не осталось. Все, что добыто на предварительном следствии, было продиктовано самими следователями».

18 июля 1952 года Военная коллегия Верховного суда СССР в составе председательствующего генерал-лейтенанта юстиции Чепцова, членов – генерал-майоров юстиции Дмитриева и Зарянова признала всех подсудимых виновными в шпионаже и антисоветской деятельности. В приговоре по делу Лозовского С.А., Фефера И.С. и других указывалось: «Вскоре после организации «ЕАК» руководители его под прикрытием выполнения возложенных на Комитет задач стали развертывать националистическую деятельность и связались с еврейскими националистическими организациями Америки, начали направлять в эти организации информации об экономике СССР, а также клеветническую информацию о положении евреев в СССР... Актом экспертизы, проведенной по делу, установлено, что значительная часть материалов, посланных руководителями «ЕАК» в США, являются секретными и составляли государственную тайну. Руководители «ЕАК» в своих публичных выступлениях, в статьях газеты «Эйникайт» и в других литературных произведениях пропагандировали национальную ограниченность и обособленность евреев, лживый тезис об исключительности еврейского народа как народа, проявившего якобы исключительный героизм в борьбе с фашизмом и имеющего якобы исключительные заслуги в науке и труде. Своей пропагандой руководители «ЕАК» возбуждали сионистские настроения и распространяли клеветнические слухи о якобы процветании в СССР антисемитизма».

Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР Лозовский С.М., Фефер И.С., Юзефович И.С., Шимелиович Б.А., Квитко Л.М., Маркиш П.Д., Бергельсон Д.Р., Гофштейн Д.Н., Зускин В.Л., Тальми Л.Я., Ватенберг И.С., Теумин Э.И. и Ватенберг-Островская Ч.С. осуждены к высшей мере наказания – расстрелу, с конфискацией имущества; Штерн Л.С. – к лишению свободы в ИТЛ сроком на 3 года и шесть месяцев, с поражением в правах на 3 года, без конфискации имущества, с высылкой после отбытия наказания в отдаленную местность сроком на 5 лет.

Дело в отношении Брегмана С.Л. в связи с его болезнью судом не рассматривалось. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 9 июля 1952 г. оно было приостановлено и выделено в отдельное производство, а 3 июня 1953 г. прекращено за смертью обвиняемого.

В 1948-1952 гг. на основании показаний Лозовского, Фефера, Юзефовича, Квитко, Маркиша и других обвиняемых были арестованы и привлечены к уголовной ответственности по обвинению в шпионаже и антисоветской националистической деятельности многие другие лица еврейской национальности, в т.ч. партийные и советские работники, ученые, писатели, поэты, журналисты, артисты, служащие государственных учреждений и промышленных предприятий. Среди репрессированных: академик Парин В.В., профессор Нусинов И.М., профессор Збарский Б.И., первый секретарь обкома Еврейской автономной области Бахмутский А.Н., секретарь обкома ЕАО по пропаганде Брохин З.С., председатели облисполкома ЕАО Зильберштейн М.Н. и Левитин М.Е., члены Союза советских писателей Бродерзон М.М., Вайнерман Х.М., Галкин С.З., Гуревич Г.Я., Добрушин И.М., Друкер И.X., Забара Н.И., Зусманович А.3., Каган А.Я., Каганович П.М., Каменецкий Г.М., Стонов Д.М., Керлер И.Б., Кессель Л.И., Лурье Н.М., Персов С.Д., Платнер И.Х., Шейнин Л.Р., сотрудники «ЕАК» Левин Н.Я. и Хайкин С.Н. – главные редакторы «ЕАК», Спивак И.Г. и Хейфец Г.М. – члены президиума «ЕАК», Гонтар А.Ю., Гольдберг Л.А., Грубиян М.М., Гуральский Я.Н., Жиц Г.М. – ответственный редактор газеты «Эйникайт», Зив М.Н., Рогачевский И.Г., Рабинович С.X. – зам. редактора газеты «Эйникайт»; журналисты Люмкис Э.Ш., Марковский Н.З., Мальтинский Х.И., Плоткин Ц.Я., Рудник Л.Л. – зав. отделом информации «Учительской газеты»; директор еврейского театра в Тбилиси Крихели А.М., зам. директора кабинета еврейской культуры АН УССР Лойцкер Е.Б., директор государственного еврейского театрального училища Ней Я.И., зам. главного механика московского автозавода Соломон Р.В., зав. отделом фотоинформации Совинформбюро Сорокин Г.З., директор госиздательства «Дер Эмес» Стронгин Л.И., директор госиздательства Иностранной литературы при СМ СССР Сучков Б.Л., главный конструктор московского автозавода Фиттерман Б.М., редактор газеты «Биробиджанская звезда» Фрадкин М.М., помощник директора московского автозавода Эйдинов А.Ф., главный хирург института им. Склифосовского Юдин С.С., помощник министра автотракторной промышленности Генкин Б.С. и другие.

В 1955 году по указанию Генерального прокурора СССР Руденко Р.А. Главная военная прокуратура провела дополнительную проверку уголовного дела Лозовского С.А., Фефера И.С. и других .

В ходе проверки изучались документальные материалы, хранящиеся в архивах КГБ СССР, партийных и государственных архивах, допрошены многие лица, причастные к событиям тех лет, осмотрены уголовные дела на бывших следственных работников, производивших расследование данного уголовного дела и осужденных в 1952-1954 годах за фальсификацию следственных материалов. Копии протоколов их допросов, касающиеся обстоятельств расследования уголовного дела на группу сотрудников «Еврейского антифашистского комитета», приобщены к материалам проверки.

В результате дополнительной проверки установлено, что дело по обвинению Лозовского, Фефера и других сфальсифицировано, а признания обвиняемых на следствии получены незаконным путем.

В материалах проверки имеется копия заявления осужденного Гольдштейна И.И. от 2 октября 1953 года на имя председателя Совета Министров СССР Маленкова, из которого видно, что Гольдштейн, на основании показаний которого возникло данное уголовное дело, оговорил себя и других лиц в результате физического воздействия. В заявлении он указывал: «19 декабря 1947 года я был арестован в Москве органами МГБ СССР и препровожден на Лубянку, а затем в следственную тюрьму в Лефортово. Здесь, без сообщения причин моего ареста, от меня потребовали, чтобы я сам сознался и рассказал о своей, якобы, вражеской деятельности против Родины...

Меня стали жестоко и длительно избивать резиновой дубинкой по мягким частям и по голым пяткам. Били до того, что я ни стоять, ни сидеть не был в состоянии... Через некоторое время мне предложено было подписать протокол (якобы продиктованный мною), в котором говорилось, что я признаю себя виновным... я отказался подписать такой протокол. Тогда следователь Сорокин и еще один полковник, фамилия которого мне неизвестна, стали меня так сильно избивать, что у меня на несколько недель лицо страшно распухло, и я в течение нескольких месяцев стал плохо слышать, особенно левым ухом. Вот каким образом меня заставили расписаться под этим роковым протоколом, на основании которого мне было предъявлено обвинение в измене Родине...

За этим последовали новые допросы и новые избиения. Всего меня избивали восемь раз, требуя все новых и новых признаний. Измученный следовавшими за собой дневными и ночными допросами, терроризируемый избиениями, руганью и угрозами я впал в глубокое отчаяние, в полный моральный маразм и стал оговаривать себя и других лиц в тягчайших преступлениях».

Это заявление Гольдштейна подтверждается показаниями бывших следователей МГБ СССР Рюмина, Комарова, Лихачева, Сорокина и других. Из показаний Рюмина, исполнявшего в то время обязанности начальника следчасти по особо важным делам МГБ СССР, видно, что еще во время следствия по делу Лозовского и других было известно о применении к ним мер физического воздействия. Так Рюмин, допрошенный в качестве свидетеля по делу Абакумова 14 августа 1951 г., показал: «К числу грубейших нарушений советских законов надо отнести также самовольные, никем не санкционированные избиения арестованных. В моем производстве находилось следственное дело по обвинению еврейского националиста Шимелиовича. Следствие по его делу вначале вел старший следователь Шишков, который допрашивал его ежедневно, днем и ночью. Затем арестованного Шимелиовича передали мне. Он к этому времени ни в чем не признавался, был весь в синяках и плохо походил на человека, поскольку Шишков систематически избивал его».

О том, каким образом были получены признательные показания Гольдштейна, показал на допросе 3 января 1954 года следователь Сорокин: «...Лихачев вызвал меня и Суханова в министерство по телефону и заявил, что МГБ СССР арестована группа лиц, опасных государственных преступников, и что мне надлежит заняться расследованием дела Гольдштейна и, как он буквально выразился, «размотать его шпионские связи и выявить его шпионское лицо». Никаких материалов, изобличающих Гольдштейна в шпионской деятельности, и даже вообще какого-либо дела против Гольдштейна я ни от кого не получал, и, как впоследствии мне стало ясно, такового вообще в МГБ не имелось...

По истечении некоторого времени на допрос Гольдштейна явился Комаров и сказал, что он имеет распоряжение Абакумова о применении к Гольдштейну мер физического воздействия. Это указание Абакумова о применении к Гольдштейну мер воздействия Комаров выполнил в тот же вечер при моем участии.

На следующий день Гольдштейн в отсутствии Комарова дал мне показания о том, что со слов Гринберга ему известно, что в Президиуме Еврейского антифашистского комитета захватили руководство отъявленные буржуазные националисты, которые, извращая национальную политику партии и Советского правительства, занимаются не свойственными для Комитета функциями и проводят националистическую деятельность...

Затем последовало указание Абакумова записать в протокол допроса все показания Гольдштейна... Прочитав протокол допроса, Абакумов мне говорил, что я плохо допрашивал Гольдштейна, неумело составил протокол его допроса, а поэтому он должен быть поправлен Броверманом, ... который с кем-то из заместителей начальника следчасти, точно не помню, в моем присутствии подверг «обработке» этот протокол, который пошел в инстанцию..., а по истечении времени я узнал, что был арестован проходящий по показаниям Гольдштейна Гринберг».

Как видно из имеющихся в материалах проверки заявлений Гринберга, написанных им во время предварительного следствия, он виновным себя не признавал, а показания о своей преступной деятельности, а также о деятельности сотрудников «ЕАК» Фефера, Лозовского и других были получены следователем Лихачевым путем обмана и обещаний освободить Гринберга из-под стражи.

Материалами проверки опровергнуто обвинение Лозовского, Фефера, Юзефовича и других руководителей «ЕАК» в том, что они установили преступную связь и передали секретные сведения об экономике и культуре СССР гражданам США Гольдбергу и Новику, якобы являвшимся американскими разведчиками. В частности, установлено, что в период следствия было известно, что Гольдберг и Новик являются прогрессивными деятелями США и в связи с активной деятельностью в пользу СССР они разрабатывались ФБР, а также то, что встречи с руководителями еврейских кругов в США в 1943 году Фефер осуществлял с санкции советских представителей в Америке, оценивших проведенную там Фефером работу положительно.

Кроме того, установлено, что Новик является ветераном рабочего движения, членом компартии США с 1921 года и работал в то время редактором коммунистической газеты «Морнинг Фрайхайт», а Гольдберг после поездки в СССР опубликовал в американской печати несколько объективных статей о жизни евреев в СССР.

Из материалов проверки видно, что экспертизы о степени секретности сведений, переданных сотрудниками «ЕАК» для опубликования в иностранной печати, и по установлению националистического характера их литературных произведений, проведены необъективно и с грубыми нарушениями уголовно-процессуального законодательства. Будучи допрошенными, бывшие эксперты Солдатов-Федотов и Евгенов показали, что экспертиза проводилась ими над непосредственным контролем следователей, и влияние следователей на экспертов было настолько сильным, что в ряде случаев они пришли к выводам, никак не вытекавшим из исследовавшихся документов. В заключении повторной экспертизы от 11 августа 1955 года указывается, что «...опубликованные в заграничных журналах «Биробиджан» и «Найлеби» статьи являются в большинстве случаев перепечаткой статей, ранее опубликованных в газете «Эйникайт», и сведений, разглашающих государственную тайну, предусмотренную правительственными перечнями, в этих материалах не содержится. Фотоснимки, направленные в Америку, не раскрывают сведений, являющихся государственной тайной».

Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 22 ноября 1955 года приговор в отношении Лозовского С.А., Фефера И.С. и других, осужденных 18 июля 1952 года по делу «Еврейского антифашистского комитета», в количестве 15 человек, по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело в уголовном порядке прекращено за отсутствием состава преступления.

В определении указывалось: «Установлено, что бывшие работники МГБ СССР, выполняя преступные указания Абакумова, действительно подвергали арестованных избиениям и пыткам, систематически лишали их сна и таким путем добивались от них подписания сфальсифицированных следователями протоколов допросов ... указанные в заключениях экспертов от 1951 года данные секретными не являются и сведений, составляющих государственную тайну, не содержат.

Некоторые из осужденных по данному делу лиц в период работы в Еврейском антифашистском комитете присваивали себе несвойственные им функции: вмешивались от имени Комитета в разрешение вопросов о трудоустройстве лиц еврейской национальности, возбуждали ходатайства об освобождении из лагерей заключенных евреев и т.п., а также в своих отдельных литературных произведениях, письмах и разговорах иногда допускали суждения националистического характера. Воспользовавшись этим, Абакумов и его сообщники возвели эти действия руководителей «ЕАК» в государственные, контрреволюционные преступления, хотя данных, которые давали бы основания обвинять Лозовского и других в таких тяжких преступлениях, как измена Родине, шпионаж и другие контрреволюционные преступления, в данном случае не было».

Абакумов, Рюмин, Комаров, Лихачев, принимавшие участие в расследовании данного уголовного дела, осуждены в 1954 году к высшей мере наказания по обвинению в незаконных арестах, фальсификации уголовных дел и других преступлениях.

Установлено, что в связи с уголовным делом на сотрудников «Еврейского антифашистского комитета» было репрессировано в 1948-1952 гг. 125 человек, в том числе приговорено к высшей мере наказания – 23, к 25 годам ИТЛ – 20, к 20 годам ИТЛ – 3, к 15 годам ИТЛ – 11, к 10 годам ИТЛ – 50, к 8 годам ИТЛ – 2, к 7 годам ИТЛ – 1, к 5 годам ИТЛ – 2, к 3,5 годам ИТЛ – 1, к 10 годам ссылки – 1, умерло в ходе следствия – 6, прекращены дела после ареста в отношении 5 человек.

Из числа привлеченных к уголовной ответственности по делу «ЕАК» – 60 членов партии.

124 человека из 125 реабилитированы. В настоящее время Прокуратурой СССР вносится протест об отмене решения Особого совещания при МГБ СССР в отношении не реабилитированного Сосонкина Л.Э., осужденного в 1950 г. к 10 годам ИТЛ.

А. Сухарев, В. Чебриков


РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 26. Л. 8-26. Копия. Машинопись

Кардонский Рафаил Исаакович

Отправлено 31 окт. 2016 г., 6:32 пользователем Редактор   [ обновлено 7 февр. 2017 г., 18:37 ]


Янкель Левин, Гессель (Григорий) Рабинков, Нохим (Наум) Фридман, Исроэл Гольдвассер (Исроэл Эмиот), Борис Гейман (Гейтман), Сухэр (Бузи) Гольденберг, Борис Леечкис (Лесчкис), Бер Мейлер (Бузи Миллер), Люба Вассерман, Иосиф Керлер, Иосиф Рабин, Исаак Перецман, Хаим Финкельштейн – это далеко не полный список людей, работавших в разные годы в «Биробиджанер штерн» и ставших жертвами политических репрессий.

Но даже и в этом коротком перечне есть имена, которые сейчас, по прошествии лет, скажут о себе трагично мало даже сотрудникам газеты. 

Вот, например, что известно благодаря областной Книге памяти о Хаиме Лейбовиче Финкельштейне: родился в 1904 году в г. Косово, Польша, еврей. Заместитель редактора газеты «Биробиджанер штерн». Арестован 10.11.1937 УНКВД по ЕАО по ст. 58-1а УК РСФСР. Осужден 23.11.1939 Особым совещанием при НКВД СССР как социально опасный элемент – ссылка на 5 лет в Казахстан. Реабилитирован 31.01.1956 облсудом ЕАО за отсутствием состава преступления. Архивное дело П-90137.
Таким же количеством строк ограничивались сведения о другом сотруднике газеты – Рафаиле Кардонском: арестован, осужден, реабилитирован….

Как свидетельствуют документы, до ареста Рафаил Кардонский работал экономистом по учету сельского хозяйства при Облхознаручете в г. Биробиджане, однако в 1930-е годы он активно сотрудничал с «Биробиджанер штерн» – об этом говорят публикации за его подписью в газетах тех лет. Поэтому мы по праву можем назвать его штерновцем.
О его судьбе, судьбе семьи рассказала нам спустя годы дочь Рафаила Исааковича, которая прислала нам воспоминания об отце и фотографии из семейного архива.


Мой  небитый папа


Мой отец, Кардонский Рафаил Исаакович, родился 3 декабря 1909 года в селе Валигоцулово (Молдавия) в семье сапожника. Он был старшим ребенком (кроме него в семье было еще четверо детей). Мальчишкой папа учился в хедере. Его дедушка (со стороны отца), Ихил, был раввином в сельской синагоге. Родители хотели, чтобы их старший сын тоже был раввином.

Году, примерно, в 1915-м семья переезжает в Одессу. Отец говорил, что с шестнадцати лет он жил самостоятельно, отдельно от родителей. Поступил в один из киевских институтов на исторический факультет. На третьем курсе принял решение уехать на Дальний Восток. Причины тому было две – голод на Украине, а также большое желание участвовать в строительстве новой «еврейской родины»: отец был комсомольцем, искренне и горячо верил в светлые идеалы революции.

Приехал он на Дальний Восток в 1932 году. Мне неизвестно точно, где и кем работал отец. Все документы, фотографии, блокноты, тетради, записные книжки были изъяты во время обыска после его ареста. С его слов знаю, что в 1932 году он работал корреспондентом газеты «Биробиджанер штерн», выходившей тогда полностью на идише.

В начале осени 1932 года приехала на Дальний Восток и моя мама, Коган Маня Григорьевна. Ей в ту пору едва исполнилось двадцать лет. Как и отец, она была старшим ребенком в семье. Родилась и жила в городе Богополь (Первомайск). Окончила семилетку и два курса Одесского механического техникума (в школе и в техникуме обучение велось на идише). С мамой приехала вся семья – родители, две сестры, брат, поселились они в Хабаровске. Мама стала работать в крайисполкоме в Комитете Народов Севера.

Познакомились мои родители очень романтично. Папа приехал в Хабаровск в командировку в качестве корреспондента «Биробиджанер штерн». Шли они по тускло освещенному коридору Хабаровского крайисполкома навстречу друг другу и столкнулись. Документы, которые несла мама, рассыпались по полу. Она стала их собирать, а папа, естественно, кинулся ей помогать… Они столкнулись лбами… Сегодня это стандартный киношный штамп.

Интеллигентный, щеголеватый молодой человек произвел на маму сильное впечатление. Отец всю жизнь очень следил за своей внешностью. Всегда аккуратно пострижен, выбрит, белые тщательно выглаженные рубашки и носовые платки, стрелки на брюках, чистая обувь.

Они стали переписываться, приезжать друг к другу в гости. Папа жил в Биробиджане в маленькой комнате рядом с железнодорожным вокзалом. Однажды мама приехала к нему в гости, и отец стал угощать девушку блинами собственного приготовления. Под горячим блином лопнула тарелка, масло вытекло на скатерть и на платье. В этот момент папа решился и сделал маме предложение. Она согласилась. И тогда папа сказал: «А теперь дай я тебя поцелую». Вот таким был у моих родителей первый поцелуй.

Маня переехала в Биробиджан, устроилась на работу воспитателем в детский сад. Оба хотели продолжить образование и решили поступить в техникум. Нужно было сдать вступительные экзамены. Среди прочих предметов был письменный экзамен по математике. Папа любил и знал литературу, историю, идиш и русский язык. Мама, наоборот, любила математику, физику, химию. Но – экзамен есть экзамен. Комсомольцы, они сели в разных концах аудитории (наверняка папа на этом настоял, он был честным, как говорится, до тошноты). Маня сразу поняла, что ей достался легкий вариант. Но она очень волновалась за своего драгоценного Фулю. Как он там? Чем помочь? К ее удивлению мой будущий папочка первым встал, положил на стол преподавателю листок с заданием и вышел из аудитории. Маня быстро дописала свое задание и выскочила в коридор. Отец стоял у окна и курил. Мама подбежала к нему: «Как ты все решил, да еще так быстро? Покажи черновик, я проверю». «Нечего проверять, – спокойно ответил отец. – Я честно написал, что математику не знаю. Зачем выкручиваться?».

В техникум их приняли обоих. Комсомольца Кардонского взяли с условием, что он позанимается и через три месяца пересдаст математику. А комсомолку Коган обязали подтянуть Кардонского по математике и за три месяца подготовить его к пересдаче экзамена. Они справились.

9 марта 1933 года, на большой перемене, мои будущие родители побежали в загс и расписались. На занятия в тот день они больше не пошли, а пошли в столовую и хорошенько «гульнули» – съели по две порции морковных котлет. Маня вскоре забеременела, и учебу в техникуме пришлось отложить до лучших времен. Как оказалось – навсегда.

И пошли счастливые и радостные дни. Молодые интересные друзья. Много смеялись, пели еврейские, украинские, русские песни, танцевали. Рос Биробиджан… Нам родители не очень любили рассказывать об этих годах. Думаю, потому, что многие принципы и поступки, которыми они дорожили, даже выстрадали, нам, их детям, казались смешными и даже глупыми.

Вот одно из воспоминаний моих родителей. Маня и Рафаил шли в гости. Навстречу им – секретарь комсомольской организации. Остановились, поздоровались. И мой будущий папа говорит: «Посмотри, товарищ секретарь, Коган(!) накрасила губы. А ведь она комсомолка! А это – пережиток капитализма и вообще буржуазная привычка». Секретарь в ответ: «Что же ты, Коган? Такая активная комсомолка, наглядную агитацию всегда делаешь (мама хорошо рисовала), на собраниях выступаешь… Мы должны бороться с этим, искоренять. Я на ближайшем бюро поставлю вопрос». Мама достала носовой платок и вытерла губы. «Товарищ секретарь! Не надо на бюро. Я даю честное комсомольское слово, что больше никогда в жизни не буду красить губы».

Мама почти сдержала слово – в следующий раз она накрасила губы в сорок лет. Как это звучало в мои пятнадцать лет? Даже для анекдота – слишком. Но это реальный, почти дословный разговор…

Мой будущий отец, человек очень ответственный, работал, как сейчас говорят, как подорванный. Он ездил по колхозам, бригадам, артелям, брал интервью, писал репортажи, отправлял свои статьи в краевые и районные газеты.

Второго июня 1934 года у них родился сын, мой старший брат, Виля. Я как-то не удержалась и съехидничала по поводу имен моих братьев. Мол, долго, наверное, думали, когда такое имечко выбирали. Родители переглянулись, и папа ответил: «Им еще повезло. Тогда знаешь, какие имена давали? Трактор, Революция, Красный Октябрь. Такое время было».

Папе дали квартиру в «доме писателей». В этом же доме жили Бузи Олевский, Гирш Добин, Эммануил Казакевич. С Казакевичем жили «дверь в дверь». С Эмкой и его женой Галиной были по-соседски дружны, часто заходили друг к другу в гости. Отец Казакевича – Генах – был редактором «Биробиджанер штерн». Молодого журналиста Кардонского по-отечески любил, хвалил за старательность.

В 1937 году, девятого января, родился мой второй старший брат, Сталик – родители мечтали иметь много детей, не меньше пяти.

Двадцать пятого июля 1938 года папа, как обычно, пошел на работу. У Сталика случилось расстройство желудка. Кто-то посоветовал дать ему немного шоколада – мол, он крепит желудок, поможет лучше лекарства. В обеденный перерыв отец пошел в буфет купить сыну шоколад «Золотой ярлык». В буфете, в очереди, к отцу подошли двое молодых мужчин в штатском и предложили пройти с ними. На этом все хорошее в жизни моего отца закончилось.

Конечно, впереди была большая жизнь, полная событий. Война, освобождение, рождение дочери, реабилитация… Но никогда больше он не жил так, как хотел. Никогда больше не занимался делом, которое любил и которое так хотел продолжать.


Мой несмелый папа


В тот же день (через два-три часа после ареста) в квартире был произведен обыск. Описали все вещи отца, забрали все документы, в том числе документы жены и детей.

Рассказывая о судьбе отца, невозможно не сказать о маме. Ей тогда было 26 лет, без двух месяцев. Она уже много чего повидала в жизни.

Когда ей было семь, в 1919 году, у нее на глазах двое солдат  непонятно какой армии изрубили в куски ее бабушку. Солдатики искали «горилку». Или денег. Или еще что-то. Когда ничего не нашли, заставили двух маленьких девочек – мою маму и ее младшую сестру Иду – петь и танцевать. Моя бабушка Шпрыня, мать моей мамы, была на последних днях беременности. Молодые хорошо вооруженные мужчины весело шутили: «Вот разрежем ей живот, и оттуда ребенок выскочит…».  Прабабушка моя, отодвинув детей в сторону, сказала: «Они без крови не уйдут. Если хотите кого-то убить – убейте меня». «Если просишь – убьем», – ответили ей «добрые» люди.

…Когда вечером пришел отец семейства, то увидел лужу крови и изуродованное тело тещи. Нашел детей. Ида была без сознания – она спряталась под матрасом, почти задохнулась. Мой будущий дедушка одолжил у соседей лошадь с телегой и поехал искать жену. Через несколько дней поисков в одном из сел ему сказали, что есть у них чужая женщина. Но она старая, с ребенком, и не говорит совсем, немая. Дед решил посмотреть на старуху… Это была его Шпрыня, красавица, в которую он влюбился когда-то с первого взгляда (в прямом смысле – увидел на улице девушку и пошел за ней). Ребенка, сына, она родила ночью в степи. Ее прекрасные волосы стали седыми. Только спустя почти год Шпрыня начала говорить. Сын Кива (Коля) вырос на радость родителям крепким и веселым парнем. Сержант Коган Кива Гершевич (Николай Григорьевич), единственный сын, танкист, погиб в 1942 году под Ленинградом…

И вот на долю моей мамы вновь выпали испытания. Опять страх, ожидание потерь.

Через два дня после ареста Рафаила Маню вызвали в горком комсомола и предложили отказаться от мужа, потому что он «враг народа».

– Почему вы, его товарищи, даже не попытались за него бороться? Вы же его хорошо знаете, – заступилась за отца мама.

Сидевшая рядом с ней подруга шепнула: «Маня, ты что, хочешь как Добина? У тебя двое детей». (Когда арестовали Гирша Добина, известного еврейского писателя, его жена стала требовать встречи с партийными лидерами, с руководством НКВД. Как рассказывала мама, ее никуда не впускали. А потом впустили… и не выпустили.)

Мама положила на стол свой комсомольский билет.

Нужно было как-то жить дальше. Поскольку у Мани забрали все документы, она не могла устроиться на работу. Лишь через месяц ей вернули ее документы, свидетельства о рождении детей и, самое главное, свидетельство о браке. Теперь она могла бороться за мужа.

Передачи ему не принимали, причину ареста не объясняли. Говорили – у нас такого нет.

И с работой ничего не получалось – боялись брать жену «врага народа».

Маня пошла к прокурору. Где муж – неизвестно, на работу не принимают. Это незаконно. Прокурор пожалел молодую женщину, дал совет: «Вам надо уехать. И очень быстро». Маня за одну ночь собрала вещи и уехала в Крым, в Евпаторию. Там жили родственники. Во время пересадки в Москве, оставив детей на вокзале, пошла в прокуратуру – искать мужа. Везде отвечали: у нас не числится.

В Евпатории она какое-то время жила у родственников. На работу ее и там не брали, по той же причине.

Отчаявшись, Маня написала письмо Надежде Крупской. В письме были такие слова: «Мне осталось одно – привязать к себе детей, к ногам камень и прыгнуть в море. Мы все равно умрем от голода и холода». Она, конечно, рисковала – в письме был указан ее адрес.

Через две недели за ней приехали. Привезли, завели в кабинет начальника горисполкома (Маня была там две недели назад, ее  выгнали, обругали).

Мужчина жестом позвал к столу. Стал, сдерживая злобу, отчитывать ее. Какая, мол, наглость беспокоить такого человека, вдову самого Ленина. На столе Маня увидела свое письмо. Внизу было написано красным карандашом: «Проверить, помочь, доложить».

Маме дали места в детском саду для детей, комнату, машину дров. Она стала работать на трикотажной фабрике.

Весной сорокового года она берет отпуск и, оставив младшего сына у родственников, едет в Москву. Ее цель – найти Рафаила.

Шестилетнего сына она оставляет на вокзале. Сначала едет в прокуратуру. Сразу удача: ей сообщили, что муж жив. Он осужден заочно особым совещанием при НКВД СССР на пять лет как СОЭ (социально опасный элемент). С правом переписки, с правом передач, с правом на свидания. Свой срок Кардонский Р. И. отбывает в Дальлаге НКВД. В каком именно лагере – маме узнать не удалось. Нужно было ехать на Дальний Восток…

Отец, так и не купивший шоколадку сыну, оказался в тюрьме. Первое время его ни о чем не спрашивали, не задавали вопросов, не допрашивали. Сразу отправили в один из лагерей, валить лес. Через несколько недель опять перевели в тюрьму. Начались допросы. Били, били всегда. Самыми страшными, говорил отец, были выходные и праздничные дни. Следователи приходили  поздно вечером, пьяные. Били ногами, ремнями, палками. Редко кто возвращался в камеры своими ногами. Людей бросали в камеры окровавленными, часто без сознания.


Следователи утверждали что он, Кардонский Р. И., участвовал в заговоре по созданию ЕвГо – еврейского государства под лигой Японии. Требовали имена других заговорщиков, явки, пароли, задания…

Его ставили в специальный шкаф, где невозможно было сесть. Но этого было мало – стены шкафа были пробиты гвоздями острием внутрь. Когда человек, обессилев, прислонялся спиной, плечом или грудью к стенке шкафа, в тело вонзались острые гвозди. Отца держали там две недели. Но и этого было мало. Кормили только селедкой и, конечно, давали очень мало воды. Папа говорил, что когда его выпустили из шкафа, ноги опухли и не сгибались. На много часов ставили на колени на щедро насыпанную соль…

Почему-то часто перемещали из одной тюрьмы в другую. Народу в камерах было столько, что они сидели на нарах по очереди. Но мой очень еврейский, не смелый, не сильный, мечтательный, наивный папа подписывать отказывался. «Я ничего им там не подписал», – сказал он мне через много лет. И я – в сердцах, казню себя за это – ответила: «А я бы все подписала». Папа молчал и только тяжело посмотрел на меня…

…Когда отца нашла жена – это было счастье: его не забыли, его любят, о нем заботятся. Однажды ему удалость передать родителям жены, что он в Хабаровской тюрьме. Мои будущие дедушка и бабушка, жившие в то время в Хабаровске, сразу приехали. Им разрешили свидание. Дедушка увидел, что его зять одет в рваные башмаки, подошва подвязана бечевкой. Это зимой-то. Он сразу снял с себя фетровые бурки, шерстяные носки и отдал папе. Сам потом несколько часов сидел в холодном коридоре босиком. Ждал, когда жена привезет ему с рынка зимнюю обувь. Еще они передали отцу маленькую «думку». Подушечка эта прошла с папой все лагеря, а теплые бурки он носил… целую неделю, пока один из уголовников не проиграл их в карты. В каком-то лагере вместе с отцом находился один из руководителей ЕАО Хавкин.

В конце 1939 года отцу объявили приговор: осужден сроком на 5 лет по статье СОЭ (социально опасный элемент).

Жить на Дальнем Востоке, поблизости от мужа, маме запретили. Теперь она могла поехать туда только по специальному вызову. «У меня появилась надежда. В 1939 году начали выпускать людей. Выпустили жену Добина, потом выпустили самого Добина. Я надеялась. Но… Началась война», – всю жизнь мама говорила, что если бы не война, Фулю бы выпустили…

30 июля 1943 года, через 5 лет и 5 дней после ареста, моему отцу, Кардонскому Рафаилу Исааковичу, сообщили, что он – на основании директивы НКВД и прокурора СССР от 29.04.42 года № 185 – из Нижне-Амурского ИТЛ НКВД освобожден. «Оставлен на работе в лагере по вольному найму» (конечно, его «вольного» желания никто не спрашивал).

С этого дня, 30 июля 1943 года, у отца начался рабочий стаж, появилась первая запись в трудовой книжке – «Нижне-Амурский ИТЛ МВД».  Он  был принят на должность счетовода продстола Орловского СХОЛПа (сельскохозяйственный отдельный лагерный пункт). Стали платить зарплату, правда, вдвое меньше, чем по-настоящему свободным людям…

Маму и братьев война застала в  Евпатории. Крым стали бомбить с первых дней войны. В Евпатории были разрушены дома, начались пожары. Люди стали уезжать в глубь страны. Швейная фабрика, где работала мама, получила военный заказ: шить сумки для противогазов и противоипритные накидки для лошадей. 26 августа 1941 года Маня получила эвакуационный лист на себя и детей – до города Туркестан на юге Казахстана, в колхоз «Коммуна».

Детей нужно было кормить, а рассчитывать приходилось только на себя. Мама не отказывалась ни от какой работы. Собирали хлопок. Норма – 50 кг в день. Маня собирала больше, была стахановкой, передовиком. Потом лучших, в том числе ее, мобилизовали на работу на рудник Хантаги, в Узбекистане. Там добывали из руды свинец…

…Наступил 1944 год. Крым освободили, выбили оттуда фашистов.

Приехав в Евпаторию, Маня сразу занялась поисками мужа. Через несколько месяцев (в конце 1945 года) переписка возобновилась. Из писем мама узнала, что срок папиного заключения окончился и что папу из лагеря не отпустят. Никогда.

Маня твердо решила поехать к мужу. И добилась своего. В декабре 1945 года моя мама с братьями приехала на Дальний Восток.

«Был сильный мороз с ветром. На перроне стоял мужчина в пальто. Голова замотана башлыком. Мама поставила нас с братом перед ним и сказала: "Смотрите – вот ваш папа". Так я впервые увидел отца», – рассказывал мой брат Сталик.

Для семьи папа «снял угол». Просто отгородили часть комнаты простыней и поставили туда кровать. Потом им выделили комнату в бараке, с сенями и отдельным выходом на улицу.

При лагере было большое хозяйство –  огороды, ферма, пекарня. Семьи охранников жили в достатке, им были выделены участки под огороды. У всех были коровы, свиньи, куры, кролики. Отцу ничего иметь не разрешалось. Купить тоже практически ничего нельзя было.

Работы для мамы не было никакой. Но она умела все – шить, вышивать, стегать одеяла, печь пироги. Она быстро подружилась с женами офицеров. И работа закипела. Расплачивались с ней продуктами, кто сколько может. Мешочек муки, два-три куриных яйца, кроличью шкурку. Жили тяжело. Голода не было, но и сытыми они тоже не были…

Девятого октября 1946 года в лагерном медпункте родилась у моих родителей девочка. Назвали ее в честь бабушки отца – Эсфирь. Это была я…

Когда мне было два месяца, в лагерь приехало начальство с очередной проверкой. Мама записалась на прием.

«Я спасла от Гитлера двух сыновей, – сказала она. – А чем мне кормить эту девочку? (Это она про меня.) У меня нет продуктовой карточки». Начальство улыбнулос: «У остальных женщин, жен офицеров, тоже нет карточек. Но они как-то живут, не жалуются». «Но у них есть хозяйство, а это мясо, молоко, яйца». «А у вас нет хозяйства? Как же вы живете?» – удивилось начальство.

Стали давать молоко с фермы. Семья вздохнула. На маму и на детей дали продуктовые карточки.

Но подступала новая проблема. При лагере была школа. Одна учительница преподавала все предметы во всех классах. Всего было около 20 учеников – с первого по четвертый класс. Парты стояли в четыре ряда. Один ряд – первый класс, следующий ряд – второй класс и так далее.

Подросшим мальчикам нужна была другая школа, хотя бы семилетка. На все просьбы отца о переводе в Комсомольск-на-Амуре отвечали отказом.

Однажды родители решились на отчаянный шаг. Во время очередной инспекции проверяющему очень понравилась лагерная стенгазета, художественная самодеятельность, прочая воспитательная работа. Он встретился с активными участниками этой работы. В их числе был и мой отец. Папе отчего-то понравился этот человек, один из руководителей Дальлага, офицер НКВД.

И вот что сделал мой отец через некоторое время после той встречи. Он надел на себя всю теплую одежду. Кроме того ноги и туловище обернул газетами (газеты греют лучше шерстяных носков). Положил за пазуху полбуханки хлеба и пошел к железной дороге. На товарном поезде доехал до Комсомольска-на-Амуре. Нашел управление Дальлага и стал ждать того офицера. Представился, напомнил о себе. Офицер сразу спросил отца, как он сюда приехал. Отец признался, что фактически это был побег. Рассказал о положении, в котором оказалась семья. «Он тут же, у машины, на куске оберточной бумаги химическим карандашом написал мне разрешение отлучиться из лагеря на три дня. Поставил дату, свою должность, звание, фамилию, подпись. Сказал, чтобы я возвращался домой, к семье, обещал помочь, велел ждать спокойно», – рассказывал папа.

В августе 1947 года отца перевели на работу в Комсомольск-на-Амуре –  на 313-й завод. Стали мы жить в рабочем поселке, который так и назывался – «Завод 313», в нескольких километрах от Комсомольска-на-Амуре. В поселке была школа-семилетка, магазины. На семью выделили одну комнату с удобствами во дворе. Рядом с домом был небольшой огород. В мае 1950 года отца переводят на работу в главную бухгалтерию на должность старшего бухгалтера-ревизора. Для бесправного зека, «лагерной пыли», – неплохая карьера…

О другой жизни, другой – любимой – профессии, папа и не мечтал. Уже то, что он жив, вся семья вместе с ним – чудо. Он был практически счастлив…

Но постоянно болел – он никогда так и не оправился от лагеря.

Врачи в частных беседах говорили маме: «Увозите мужа. Ему надо менять климат. Здесь он долго не проживет». Однако официальное заключение о необходимости смены климата врачи не дают. Причина – люди боятся. Самовольно папа уехать не может. Поймают – и тогда уже он будет в лагере до конца жизни.

После длительных и утомительных походов по врачам ему наконец-то назначают обследование, дают врачебное заключение: «По состоянию здоровья вынужден переменить климатические условия». Этот документ дает право на получение железнодорожного билета вне очереди. Видимо, папа был совсем плох – купить билет вне очереди можно только родственникам смертельно больного человека. Наконец, летом 1951 года наша семья приезжает в Крым, в Евпаторию, где живут родители мамы, еще много родственников…

Когда-то, когда мой папа был молодым, подающим надежды журналистом, он написал статью «Афштендик биробиджанец» («Навсегда биробиджанец»). Но наша горячо любимая родина не захотела, чтобы он был биробиджанцем. Не нужен ей был талантливый журналист. Срочно нужны были лесорубы –  «Афштендик заключенные», «Афштендик лагерная пыль…».

Но что-то изменилось в мире. Летом 1951 года закончилась самая черная полоса в жизни моего отца. Не будет больше допросов и избиений, перекличек и обысков, высоких заборов, обнесенных колючей проволокой, и охранных вышек. А будет нормальная жизнь свободного человека в свободной стране. Или нет?


Мой свободный папа


В Евпатории папа принимает грязевые ванны, ест хорошие продукты. Родители мамы стараются помочь любимому зятю. Солнце, тепло, свежий морской воздух, любовь родственников действуют на папу как волшебство. Все прекрасно, но… его не принимают на работу. Никем и никуда.

Папа рассказывал, что один из лагерных друзей, мудрый человек, такую ситуацию предвидел. Дал адрес своего друга. Сказал – передашь от меня привет. Обязательно поможет.

Мы поехали в Москву искать этого человека. Папе объяснили, что работать он сможет только в тех местах, где работают заключенные.

Все же это лучше, чем в лагере. Мы – я, родители, Сталик (старший брат Виля учился в Одессе) – поехали на строительство Волго-Донского судоходного  канала.

Вскоре Сталик окончил с отличием семь классов и отправил свои документы в приемную комиссию Одесского механического техникума. Через пару недель документы вернулись обратно, без объяснений. Мама со мной поехала в Одессу «добиваться справедливости». Она была опытным «бойцом». В Одессе директор техникума, здоровенный сорокапятилетний дядька, спокойно ответил ей: «У нас в Одессе своих жидов хватает»…

Да… Сталик поступил в другой техникум, станкостроительный.

Братья учились в Одессе, приезжали только на каникулы. А мы, мама, папа и я, продолжали кочевать по строительным поселкам. В одном из этих поселков мы услышали о смерти Сталина.

Летом 1953 года мои родители сделали еще одну попытку оторваться, наконец, от лагерей, от заключенных. Стать свободными «на общих основаниях». Но папе опять везде отказывали, не принимали на работу.

В начале осени мы вернулись на стройку. На этот раз в поселок Комсомольский Куйбышевского района Ставропольского края. Папе для проживания семьи выделили одну комнату в трехкомнатной квартире.

Только осенью 1954 года папа, наконец, «уходит» из-под крыла МВД. Произошло это потому, что кризис системы принудительного труда был столь значительным, что его не могли игнорировать даже консервативные и неуступчивые советские лидеры. В итоге объекты строительства Куйбышевской, а в будущем и Сталинградской ГЭС вывели из-под ответственности МВД.

Весной 1956 года мы приехали в город Волжский Сталинградской (теперь Волгоградской) области на строительство Сталинградской ГЭС.

Отец написал письмо в Биробиджан, в редакцию газеты «Биробиджанер штерн». Кажется, он просил прислать документы, подтверждающие стаж работы в редакции  до ареста. Ему прислали на наш адрес необходимые справки и письмо от его коллег, сотрудников газеты. Письмо было написано на еврейском языке, внизу было пять или шесть подписей. Папа перевел мне текст. Это было теплое письмо, проникнутое искренним сочувствием к нелегкой судьбе отца.

Он указал пальцем на вторую сверху подпись.

– Видишь? Это он написал донос на меня.

– Но папа… Как ты можешь знать об этом?

– Мне следователь показывал письмо, я узнал почерк. Он сидел за соседним столом…

Дело по обвинению Кардонского Рафаила Исааковича было пересмотрено в Областном суде Еврейской автономной области города Биробиджана 16 января 1960 года. С этого времени отец действительно стал свободным «на общих основаниях».

Впрочем, он никогда больше этого не проверял, не пытался изменить что-либо в своей жизни.

Мог ли отец вернуться в журналистику, заниматься любимым делом? Теоретически – да, конечно, мог. А практически…

Наслушавшись папиных рассказов, я в какой-то момент решила, что тоже хочу стать журналистом. По совету отца пошла в редакцию местной газеты «Волжская правда» и предложила свои услуги. Предложение мое было встречено вполне доброжелательно. Мне определили куратора. И я стала писать заметки. Почему-то я постеснялась подписаться своим именем. Мне казалось, что «Эсфирь Кардонская» звучит очень помпезно. И я выбрала себе псевдоним – Ирина Донская.

Совсем недавно, в апреле 2016 года, сотрудники «Биробиджанер штерн», просмотрев архивы своей газеты и обнаружив там работы моего отца, сообщили мне, что, например, в подшивке за 1935 год, наряду с подписью «Р. Кардонский» есть и такая – «Р. Донской». Может, у папы был такой псевдоним? Такой же, как у меня в юности? А возможно, это был реальный человек. Не знаю…

Папа умер 10 ноября 1980 года. Он не дожил 23 дня до семидесяти одного года. Умер он у меня на руках, в прямом смысле. Его плечи и голова лежали на моих коленях, я помогала ему пить. И он перестал дышать.

Я догоняю по возрасту своего отца.

Мне бы так хотелось с ним встретиться и говорить, говорить…

 

Эсфирь Кардонская, Сан-Франциско

Биробиджанер Штерн 26.10.2016

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ

Лопатин Пётр Васильевич

Отправлено 31 окт. 2016 г., 6:07 пользователем Редактор   [ обновлено 7 февр. 2017 г., 18:42 ]


Многие из тех, кто в годы лихолетья попал в сталинский лагерь, так и не встали в строй, не вернулись к своим семьям. По сей день лежат они в безымянных могилах, впаянные в вечную мерзлоту российских северов. Где-то в таёжных урочищах Красноярского края нашёл свой последний приют и один из наших земляков – житель села Нагибово Пётр Васильевич Лопатин, трагическую историю которого недавно рассказал мне его сын Иван Петрович.

ПЁТР ВАСИЛЬЕВИЧ был из потомственных казаков. Родился он 1896 году, жил в Венцелево, где в те времена была огромная казачья община, переселившаяся к нам из Забайкалья. Женился, пошли дети. В 1926-м семейство переехало в Нагибово, где Лопатин устроился работать в местный колхоз. К зловещему 1937 году у главы казачьего рода на иждивении было уже десять детей: дочерей и сыновей поровну. Дом был, конечно, не полная чаша, но достаток имелся. Дети росли. В колхозе Лопатин числился на хорошем счету. Беда пришла в дом в августе, как раз в самый разгар уборочной страды.

– Мне тогда девять лет было, я с отцом в поле работал на жатке-самосброске, – вспоминает Иван Петрович. – Это такая маленькая сельскохозяйственная американская машина была, в которую впрягалась четвёрка лошадей. И вот ближе к вечеру к полю подъехала небольшая чёрная машина – пикапик, вышли люди: «Лопатин кто? Вы арестованы! Садитесь в машину». Без объяснений. Даже коней не дали распрячь. Мне потом бабы, что в поле работали, помогли с ними управиться.

Отца увезли в Амурзет, где тогда была тюрьма – всех арестованных там собирали. Помню, такой вой стоял бабий по селу, когда мужиков увозили!.. Всего у нас в тот год на деревне из 45 дворов забрали 32 человека. У одних только Козыревых тогда сразу троих увезли: отца – ему уже за шестьдесят было, и двоих его взрослых сыновей – у одного двое детей, у другого один грудничок.

Как мужиков взяли, ни от кого ни разу не было ни одной весточки. А через какое-то время всех арестантов из Амурзета повезли в Биробиджан, ну и дальше по этапу. Даже не знаю, как эта весточка дошла до селян. Мы тогда из школы сразу побежали к дороге, где должна была пройти колонна. Людей тогда собралось много: жёны, матери, сёстры, дети, у кого-то и внуки... И вот показалось пять или шесть полуторок. В машинах плечом к плечу стоят арестанты и конвой. Так на полном ходу колонна и про-ехала мимо. Кто-то узнал в толпе родного человека и успел крикнуть прощальное слово, кто-то просто махнул вслед уходящим машинам рукой. Мы отца так и не узнали в этой гуще народу, и больше мы его никогда не видели. Да и вообще из наших ни один не вернулся обратно.

ЛИШЬ ДЕВЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ дошла до Лопатиных единственная весточка о судьбе Петра Васильевича. Из ачинского почтового отделения Лопатиным пришло анонимное письмо без обратного адреса. Автор записки объяснил, что сам он – уроженец соседнего села Столбового, тоже арестован и вместе с Петром Лопатиным отбывал наказание в Красноярском крае. Там, в нечеловеческих условиях, они валили лес и строили дорогу через непролазную сибирскую тайгу. В письме содержались и скорбные строки: не ждите, мол, больше. Нет Петра в живых. Умер ли он от работы в адовых условиях, или поспособствовал кто-то из конвоиров, несчастный случай – так и осталось для семьи загадкой. Добрый человек, написавший весточку Лопатиным, вероятней всего, и сам сгинул в лагерях, потому как, считает Иван Петрович, если бы ему посчастливилось вернуться в родное село, наверняка выкроил бы время заглянуть к семье земляка, чтобы рассказать, что там было да как всё произошло.

К сыновьям да дочерям Петра Лопатина намертво припечаталось клеймо детей врага народа. Семьи арестантов были едины в своем горе, сочувствовали и поддерживали друг друга. Уцелевшие семейства «якшаться с вражинами» не хотели. Кто искренне считал их врагами, кто сторонился из осторожности. Не только в Нагибово – во всём Союзе все мечты всех детей «врагов народа» пошли прахом.

– Наш старший брат Тихон после девятилетки поступил в лётную школу и уже успел отучиться там год или два. Как только отца арестовали, его, естественно, турнули. Друг как-то прислал ему фотографию, где Тихон стоит в лётной форме – брат, помню, просто рыдал над этим снимком: так он хотел стать лётчиком! Его забрали в армию с первого дня войны в какие-то сухопутные войска, он погиб в сентябре 41 года в Белоруссии. Другой наш брат погиб в Корее.

ТОЛЬКО ИЗ ПИСЬМА стало понятно, в чём Петра обвинили. Якобы он по заданию японской разведки травил колхозных лошадей.

– Это отец-то, потомственный казак, лошадей травить станет?! Да он скорее себя отравил бы, чем коня! – негодует Иван Петрович. – На него, оказывается, наш односельчанин Ф. донос написал. Их, кто доносы строчил, тогда по деревне человек 5-6 было. Одни просто писали. Поругался с соседом по пустяку, позавидовал чужому благополучию – вот и сочинил бумагу в НКВД. Другие – из личной заинтересованности. Ведь никто из тех, кто писал тогда доносы, во время войны на фронт не попал, по брони остались. На работе у них самая лучшая техника, самые толковые помощники. Были у нас в колхозе два брата Б. Один 40 лет, другой чуть моложе. Оба писали в НКВД. Так мы все, к примеру, работаем в поле на тракторах. Им в помощники дают таких же здоровых мужиков, а мне, 14-летнему мальчишке, – такую же хилую девчонку. Теперь-то понятно, за что им были такие поблажки. А у Ф. я потом в глаза спросил: «Ты, гад, на отца донос настрочил?!» Как он заголосил, как заюлил: «Что ты, Ваня?! Да как можно?! Да чтоб я на своих-то доносы писал?» А сам побелел как полотно, губы трясутся. Точно он! Всю оставшуюся жизнь, а он уже тогда старик был, избегал встреч со мной. Особенно, когда я из армии вернулся. Заметит издали – обязательно в сторону свернет. Думал, что прибью я его где-нибудь.

Петра Васильевича Лопатина, осужденного «тройкой» в декабре 1937 года на десять лет лагерей по 58-й – политической – статье реабилитировали посмертно в 1959 году за отсутствием состава преступления. Его доброе имя восстановлено, но кому от этого стало легче?!

Сколько их – тех, к кому никогда не придут на могилу положить даже скромный букет цветов?! Сколько женщин и детей остались без кормильца и прожили тяжёлую, полную лишений и унижений жизнь?.. А подлые доносчики умерли себе в почёте и уважении, в окружении любящих их людей, и покоятся себе с миром на погостах.

Евгений СТЕПАНОВ

БИРОБИДЖАН, «Город на Бире», 30 октября 2016

Лопатин Петр Васильевич, 1896, урожен. с. Венцелева, русский. Кузнец. Место жительства: Нагибово. Арест. 06.12.1937 УНКВД по ЕАО. Осужд. 31.12.1937 тройкой при УНКВД по ДВК по ст. 58-10 УК РСФСР на 10 лет ИТЛ. Реабилитирован 08.12.1959 облсудом ЕАО за отсутствием состава преступления. Архивное дело П-82271. 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Черняк Иосиф Ефимович

Отправлено 28 авг. 2016 г., 5:08 пользователем Редактор   [ обновлено 19 янв. 2017 г., 21:18 ]


Талантливый учёный-лингвист и фольклорист Иосиф Ефимович (Хаимович) Черняк родился в местечке Хотимск Климовичского уезда Могилёвской губернии Белоруссии в 1896 г. 

Он окончил аспирантуру при Институте еврейской пролетарской культуры ВУАН. До 1928 года Черняк жил в Хотимске, где занимался изучением языка еврейских рабочих. С 1934 г. работал инспектором школ в еврейских поселениях Крыма. 

Известность ему принесла статья "Язык народной песни в сравнении с устной речью" («Ди шпрах фун фолкслид ин фарглайх мит дер герэдтер шпрах»), опубликованная в журнале "Ди идише шпрах". Участвовал в издании лингвистических и фольклорных сборников, в т. ч. «Фольклорлидер» (в 2 т. М., 1933, 1936). 

Затем судьба  забросила его в Еврейскую автономную область. В 1949 г. он работал заведующим консультативным пунктом заочного обучения областного отдела народного образования ЕАО. 

По обвинению в "еврейском буржуазном национализме" арестован 30.08.1949 УМГБ по ЕАО. Осужден 22.07.1950 Особым совещанием при МГБ СССР по ст.ст. 58-10 ч. 2, 58-11 УК РСФСР на 10 лет ИТЛ. Реабилитирован 24.01.1958 Хабаровским краевым судом за отсутствием состава преступления. После освобождения жил в Москве, Биробиджане и Ташкенте. Примерно в 1960-м выехал из СССР по польской визе, затем репатриировался в Израиль. До сих пор не утратила своей ценности его работа "Шолом-Алейхем и народный язык", опубликованная в 1959-60-х гг. в Варшаве в сборнике "Идише шрифтн". Его перу принадлежит такая уникальная работа на идиш, как "Атлас народного языка". Умер в Нетании в 1975 г. 



И. Черняк оставил краткие воспоминания о своих встречах с классиком еврейской литературы Дер Нистером и о том времени, когда он находился под следствием в Хабаровской тюрьме.


Я помню письмо Дер Нистера, которое он в 1947 году прислал одному еврейскому писателю. Он предостерегает молодого коллегу (тот был тринадцатью годами моложе) не делать глупость, за которую тот будет «отлучен». В то же время он сообщает, что тоже отвергнут. Он говорит, как страдает от редакторов, которые тянут из него жилы. «Что бы я ни принес – им не нравится». Он рассказывает, что вынужден был сказать редакторам: «Пусть Иван дует в шофар. Пусть пишут прозу, стихи и критику… А я что? Что я за писатель?!». 

Мне в память врезалась встреча с Дер Нистером в 1934 году в Крыму, на берегу моря. Он сидел с Добрушиным, и тот ему что-то рассказывал. Дер Нистер весь превратился в слух, а его взгляд заблудился в морских далях. «Он молчит, - сказал я сам себе о Дер Нистере, - но какое говорящее у него молчание!» Когда я пригляделся к нему поближе, мне припомнился Жан Кристоф: прямо как Жан Кристоф, о котором Ромен Ролан писал, что он производит на окружающих впечатление не только скрипкой, но и сиянием, которое излучает. Дер Нистер тоже производил впечатление не только пером, но и идущим от него светом. 

Он перевел взгляд с моря на меня и принялся расспрашивать о моей фольклорной и педагогической работе, о новой еврейской национальной области (о Фрайдорфском районе, который тогда строился в крымских степях). Он говорил мало, но каждое слово было весомо. «Как велика сила слова, - подумал я, - когда ему сопутствует такое средство выражения, как глаза!» У него говорили не только глаза, но и густые брови; и не только волосы бровей, но и мышцы, которые приводили их в движение. 

И для меня этот «скрытый» (дер нистер) стал явным: мне стало ясно, в чем заключается сила его слова, и всегда – когда я читал его работы и восхищался, что каждое слово встречает отклик в глубине души, я себе представлял, как он пронизывает глазами, когда пишет. 

Силу его «говорящих» глаз, сопровождающую слова, почувствовали на себе и участники местной учительской конференции, на которой он появился в Биробиджане в 1947 году; даже толстокожие биробиджанские бюрократы, которые вели ассимиляционистскую политику, почувствовали, как он срезает с них задубевшую кожу косности. 

Когда Дер Нистер говорил, его слова были не только слышны, но и видны. 

Свечение, исходившее от его фигуры, я особенно ясно почувствовал на нашей последней встрече, в темных застенках Хабаровской тюрьмы. То была своеобразная встреча: он сидел в Московской тюрьме, а я – в Хабаровской, - и между нами было пространство в тысячи километров, – наша встреча состоялась на бумаге. 

12 января 1950 меня вызвали на допрос и после «задушевной» беседы выдали пачку бумаг: «Расследование Вашего дела закончено. Ознакомьтесь со свидетельскими показаниями против вас и ваших сообщников». Когда я прочитал свидетельские показания писателей, которых я раньше считал приличными людьми, у меня потемнело в глазах. Однако – вот «луч света в темном царстве» (как говорят по-русски) – свидетельские показания Дер Нистера, которые записал «следователь особых поручений» (следователь по особым поручениям), который «допрашивал» «обвиняемого» Кагановича-Нистера. Вот фрагмент диалога: 

- Когда вы познакомились с Черняком И.Х.? 

- Мы познакомились в 1934 году. Но я не знаю, что он тогда говорил, потому что он говорил так плохо, что невозможно было ничего понять. 

Упомянув о моем речевом дефекте, Дер Нистер, очевидно, хотел, чтобы меня не судили за националистическую пропаганду (поскольку, если следователь спрашивает о человеке, это значит, что человек арестован или его собираются арестовать. Дер Нистер не знал, что и глухонемых там судили за «антисоветскую пропаганду»). 

Еще часть диалога: 

- Нам известно, что Черняк посетил вас в гостинице, когда вы были в Биробиджане, и что вы вели националистические беседы. Что он вам тогда говорил? 

- ВАМ известно, а МНЕ не известно. Он у меня в гостинице не был. Я встречался с ним в биробиджанской еврейской школе. Но там он как методист, только консультировал учителей, как нужно вести уроки. Кроме [обсуждения] педагогических вопросов я от него ничего не слышал. 

И вот конец диалога: 

- Что вы можете добавить к тому, что вы [уже] сказали? 

- К тому, что я сказал, мне добавить нечего. 

Из моей тюрьмы и лагерных испытаний, и из того, что рассказывали друзья-арестанты, я знаю, что следователь пользовался такого рода вопросами – «вспомните», «раскройте преступный замысел» - наряду с запугиванием и нравоучениями, - чтобы заставить арестанта выдать друзей. Если арестант – трус и слаб морально, он станет «умнее». Он ответит: «Да… я вспомнил: такой-то и такой-то мне говорил то-то и то-то». Дер Нистер, однако, не испугался и был морально крепок. Ни физические истязания, ни психологическое давление не могли сломить этого благородного человека, сильного духом героя. Он не «вспомнил» и ничего не «добавил». Его последний ответ означал победу его духа над темными силами. 

«Ди голденэ кейт», Израиль
На русском языке публикуется впервые
Перевод с языка идиш: 
Юлия Рец, Санкт-Петербург 

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9003

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Хавкин Матвей Павлович

Отправлено 22 авг. 2016 г., 20:35 пользователем Редактор   [ обновлено 25 февр. 2017 г., 19:31 ]

"Чижик" высокого полета 


Когда б вы знали, из какого сора... Да, сюжеты знаменитых произведений их авторы часто находят "случайно". О происхождении многих из них мы знаем, но первичные идеи гораздо большего числа любимых книг и их героев остаются загадкой. Разгадки же часто хранятся на полках архивов.

Для Матвея Павловича Хавкина лучше других подходит романтическое определение "человек-легенда". В смутные времена социальных потрясений, на изломе эпох такие люди не теряются, как большинство сограждан, а действуют решительно и смело. Потому часто побеждают.

Родился Матвей (Самуил Тевелевич) в 1897 году в Рогачеве. Мать умерла, когда мальчику было 5 лет. Заработка отца на семью не хватало, жизнь была скудной. В десять лет ребенка отдали в учение к портному, а в четырнадцать он бежал из дому "в люди"; работал в Донбассе, в поисках куска хлеба исколесил много дорог. С началом Первой мировой войны Матвей вернулся на родину, где под влиянием старшего брата - члена Полесского подпольного комитета партии большевиков - примкнул к организации. Продолжил нелегальную работу в Самаре. Здесь в январе 1916 года вступил в партию, чем впоследствии заслуженно гордился - далеко не каждый коммунист имел дореволюционный стаж.

Самарский период стал очень важным в жизни молодого революционера. Он познакомился с известными деятелями большевистской партии В. Куйбышевым и Н. Шверником - впоследствии членами советского правительства. И еще важное обстоятельство: в Самаре Хавкин впервые прикоснулся к оружию. После Февральской революции 1917 года принимал участие в разоружении полиции, в аресте жандармов и провокаторов. В том же году впервые был арестован "ищейками Временного правительства Керенского", но вскоре по требованию большевиков освобожден. Это было уже в Гомеле.

В отличие от московских и питерских "коллег", в конце 1917-го Хавкин и его товарищи даже не заметили, что их партия стала правящей. "Буржуазную" администрацию достаточно скоро сменила оккупационная, немецкая. Матвей снова ушел в подполье. После эвакуации интервентов возглавил местную ЧК. С тех пор револьвер стал привычной частью его ежедневной экипировки.

В марте 1919-го в Гомеле начался знаменитый Стрекопытовский мятеж. Хавкин и его бойцы храбро сражались на улицах города. Сам Матвей был участником легендарной обороны отеля "Савой". Выжил чудом, один из немногих. И вскоре опять ушел воевать.

Весной 1919 года, видя растущую угрозу с запада, советская власть создавала в Белоруссии вооруженные отряды из партийцев и передовых рабочих, пытаясь сдержать интервентов. Так был организован Первый Гомельский революционный пролетарский коммунистический батальон. Подразделение было отлично укомплектовано, многие бойцы имели богатый фронтовой опыт. Хавкин оказался в нем едва ли не самым молодым. Выступили в поход в конце апреля, после того, как польские войска захватили Вильно. Сражаться довелось около двух месяцев.

В июне 1919-го батальон, окруженный в районе Столбцов во главе с комбатом Селивановым оказался в плену. То были дни триумфов польской армии, поэтому к плененным красноармейцам отнеслись снисходительно. После краткого заключения в белостокской тюрьме их перевели в лагерь "Слупцы-Щелково". Еще в Белостоке Хавкин смог связаться с польскими коммунистами, те передали весточку от заключенных через линию фронта.

И пленников не оставили в беде. Для их спасения советская разведка прислала специальную группу, снабженную деньгами и связями. Заключенных вызволяли, как правило, путем подкупа польских должностных лиц, устраивали побеги. Извне руководил этой работой глава брестского коммунистического подполья Яков Быкин, а изнутри - Матвей Хавкин. Кстати, одним из первых он отправил на волю своего больного командира Селиванова. В те полные опасностей дни Хавкин и Быкин сработались, оценили друг друга по деловым качествам. Некоторых освобожденных переправили вглубь Советской России, часть из них по заданию Центра осталась в Бресте. Хавкин бежал из лагеря одним из последних.

В 1919 - 1920 годах брестским коммунистическим подпольем руководила глубоко закон-спирированная "пятерка", возглавлял которую Я. Быкин. Одним из полноправных членов этого "теневого кабинета" стал М. Хавкин. Работал под кличкой "Матвей".

Во время спасательной операции его и прочих селивановцев брестские подпольщики называли "чижиками". Для конспирации. Забавное прозвище сохранилось и на свободе. Никто не обижался, наоборот, гордились. Позднее так стали называть и других советских военнопленных - беглецов из лагеря, созданного на территории Брестской крепости.

Интересна история возникновения "пятерки". Еще в конце 1918 года, когда после революции в Германии оккупанты начали уходить из Бреста, здешние большевики пытались взять власть в свои руки и продержаться до подхода основных сил Красной Армии. Именно так было в Минске. Перед брестскими коммунистами стояла задача не пустить "белополяков" за Буг. С этой целью у немцев закупалось оружие, создавались отряды. Работой руководил Быкин. Однако не сбылось. Тогда большевики перешли на нелегальное положение.

Поначалу захватчики вели себя довольно наивно. Беспощадно искореняя коммунистов-нелегалов, польская контрразведка некоторое время была равнодушна к всевозможным профсоюзным и кооперативным организациям, которые росли, как грибы после дождя, действуя полулегально. Создавать их не разрешалось, хотя и не запрещалось. Часто благообразная вывеска была лишь ширмой для борцов с режимом.

Так, в одной из кооперативных кухонь-столовых Хавкин и его товарищи устроили главный явочный пункт. Заодно здесь кормили "чижиков". Постепенно беглецы привыкли к своему новому положению, многие из них смогли легализоваться, поскольку к началу 1920 года "пятерка" располагала большим резервом фальшивых документов. Их с великим искусством "рисовал" бывший студент Льежского университета Моисей Гринвальд. Подпольщики превратились в значительную силу, не удивительно, что вступление в город частей Красной Армии было хорошо подготовлено и обошлось без "эксцессов". Это произошло 1 августа 1920 года.

Высшим органом власти стал уездный ревком. Первые дни здесь распоряжались военные, потом председателем был назначен Михаил Мороз. Я. Быкин возглавил Брестский партийный комитет, М. Хавкин стал начальником городской милиции и комиссаром (по сути, комендантом) Брестской крепости. Слово "комендант" резало слух красным бойцам своей "старорежимностью". Общеизвестно, что новая власть разместилась в солидном двухэтажном доме (ныне на углу Советской и Пушкинской улиц). Однако не все знают, что помещение и мебель для ревкома подыскивал лично Матвей Хавкин. Об этом и документ имеется.

Кстати, о документах. За время своей деятельности в городе органы советской власти успели создать совсем немного "бумаг". Да и то при отступлении значительная их часть была уничтожена. Оригиналы этих документов сейчас ценятся на вес золота. Почему так дорого? Дело в том, что в период с октября 1917-го по сентябрь 1939 года советская власть в Бресте существовала на протяжении... 18 дней. И все это время "главным силовиком" города был Матвей Хавкин. Потому и ценны его мандаты, сохранившиеся в фондах Брестского областного краеведческого музея. На некоторых из них имеются автографы Я. Быкина.

После отхода на восток М. Хавкин занимал ряд ответственных постов. Возглавлял комитет по борьбе с дезертирством в Пинске, командовал кавалерийским заградительным отрядом. В 1921 году, после подписания мирного договора с Польшей, остался на чекистской работе в Гомеле, командовал милицией целой губернии.

Город находился на территории России, а когда в 1927-м его передали БССР, Хавкин ушел с должности - не сработался с новым начальством.

В том же году специалиста по борьбе с контрреволюцией направили в Казахстан, где подняли голову "баи-полуфеодалы". После успешного завершения миссии был переведен в Дагестан, а в 1930-м выехал на север. До 1934 года являлся одним из руководителей города Смоленска.

7 мая 1934 года указом ЦИК СССР на Дальнем Востоке была образована Еврейская автономная область с центром в Биробиджане...

 

Илья Курков  
Беларусь в мире, № 3, 2006, C. 42-46 

http://library.by/portalus/modules/belarus/readme.php?subaction=showfull&id=1466076642&archive=1466076924&start_from=&ucat=&


... Продолжим повествование И. Куркова и дополним его дальневосточным периодом биографии Хавкина М.П. 

Вновь образованную автономную область на Дальнем Востоке в августе 1934 года возглавил Хавкин Матвей Павлович (Мордух Тевелевич). Сначала он был назначен секретарем оргбюро, а с 1935 года - 1-м секретарем обкома ВКП(б) ЕАО и одновременно 1-м секретарем Биробиджанского горкома ВКП(б).

В мае 1937 года Хавкина освободили от должности, и он уехал в Москву. Там он работал заведующим мастерской № 8 «Швейремонтодежда» Ростокинской швейной артели, а проживал в дачном поселке «Новь» Кунцевского района Московской области на станции Раздоры. 

16.01.1938 Хавкина арестовали, и в марте 1938 доставили для следствия в Хабаровск. Три года шло "следствие" по его делу. О том, через что прошел этот человек в застенках НКВД, требуется отдельный рассказ... 28-30.01.1941 Военный Трибунал Дальневосточного фронта приговорил Хавкина М.П. по совокупности обвинения по статьям 58-1а-7-8-11 УК РСФСР по ст. 58-7 УК РСФСР к 15 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет, без конфискации имущества. 

Наказание он отбывал в ОЛП (отдельном лагерном пункте) «Комендантский» Чаун-Чукотского отделения СВИТЛ НКВД СССР в п. Певек, где был бригадиром-заведующим портновской мастерской ОЛП. 

02.06.1950 досрочно освобожден из ИТЛ и до декабря 1953 работал заведующим портновской мастерской - старшим мастером-закройщиком Административно-хозяйственного отдела УМГБ СССР на Дальнем Севере. 

В 1954-1956 находился в административной ссылке на поселении в г. Кокчетаве Казахской ССР, работал старшим мастером-закройщиком швейного цеха Кокчетавского горпромкомбината. 

Реабилитирован 11.01.1956 определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР за отсутствием состава преступления. Из ссылки освобожден 01.02.1956 УМВД Кокчетавской области. Восстановлен в партии. 

С мая 1956 на пенсии в Москве, персональный пенсионер союзного значения. 

Умер в Москве в декабре 1980. 


Жена Хавкина М.П. тоже была репрессирована: Хавкина (Шифрина) Софья Хоновна, 1900, урожен. г. Гомеля, Белоруссия, еврейка. Перед арестом она проживала в Москве. Арестована 05.11.1938 УНКВД СССР по Московской области. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР 05.01.1940 «за антисоветские высказывания» приговорена к 3 годам ИТЛ. Срок отбывала в Карлаге. Освобождена 25.08.1942 по отбытии срока наказания. Реабилитирована 13.11.1956 постановлением Президиума Мосгорсуда за отсутствием состава преступления. 



Гомельский след Остапа Ибрагимовича

 

Как сами признавались Ильф и Петров, в конце романа «Двенадцать стульев» судьбу Остапа Бендера решил жребий: «В сахарницу были положены две бумажки, на одной из которых дрожащей рукой был изображен череп и две куриные косточки. Вынулся череп, и через полчаса великого комбинатора не стало. Он был прирезан бритвой». Однако спустя три года Бендер «воскресает». Начало романа «Золотой теленок» словно списано с громкого уголовного дела 20–х годов. Афериста всесоюзного масштаба, выдававшего себя за главу Узбекистана, разоблачили и арестовали в Гомеле.

 

Любимый сын лейтенанта Шмидта


Утром 8 августа 1925 года загорелый мужчина южной внешности в темном пиджаке, белых брюках и лакированных штиблетах сошел с поезда на станции Гомель. Багажа при нем не было. Уверенным шагом он направился в местный губисполком. Председатель Егоров был растерян и смущен неожиданным визитом. Респектабельный южанин представился председателем Центрального исполнительного комитета Узбекистана Файзуллой Ходжаевым и предъявил документы. Как оказалось, товарищ Ходжаев попал в весьма затруднительное положение, в поезде воры украли у него все деньги и вещи. Чиновник из солнечной республики попросил 50 рублей на билет домой и несколько дней отдыха. Ему дали не только деньги, но и лучший номер в главной городской гостинице «Савой». Директор Гомельского областного музея военной славы Павел Жданович знает подробности тех дней: 

— Гомель стал вторым городом БССР, в который приехал этот 27–летний азиат. За неделю до этого его принимал в Минске председатель ЦИК Белорусской ССР Александр Червяков. Узбекский гость поведал ту же драматическую историю и попросил одолжить немалую сумму на обратную дорогу — 500 рублей. Правда, Червяков из республиканской казны денег не дал, а направил телеграмму в узбекское представительство в Москве. Они очень оперативно прислали нужную сумму.

Вечером гомельские чиновники устроили крупный банкет по случаю неожиданного визита главы Узбекистана. Не внушил доверия азиатский гость только начальнику местной милиции Матвею Хавкину.


Сеанс разоблачения


Подозрения у гомельского милиционера вызвала не только дорожная история с кражей, но и документы главы Узбекской республики. Они были выданы в Симферополе председателем ЦИК Крыма Вели Ибрагимовым. Фото тогда не прилагалось, поэтому Хавкин придумал необычный способ разоблачить афериста. В журнале «Красная нива» он нашел портреты всех руководителей союзных республик. После изучения снимков в гостиницу «Савой» была направлена оперативная группа.

— Интерес Матвея Хавкина к незнакомцу был вполне рабочий. В 20–е годы активно ловили «шпионов» из соседней Польши. Поэтому незнакомец с документами крупного партийного руководителя и странной историей вызвал обоснованное подозрение, — анализирует материалы уголовного дела замдиректора по научной работе Гомельского музея криминалистики Константин Мищенко. — Когда милиционеры пришли арестовывать афериста, тот вел себя очень хладнокровно, предлагал поехать на телефонную станцию, связаться с Червяковым, Калининым и даже Сталиным. Но при обыске в номере нашли справку об освобождении из тифлисской тюрьмы на имя Тургуна Хасанова. Переговоры с Москвой оказались излишними.

Но все же в Москву был направлен отчет. Бывший рогачевский портной Матвей Хавкин, выброшенный революцией на политическую арену, не желал ограничивать свой карьерный рост уездным Гомелем. Разоблачение крупного афериста Тургуна Хасанова было представлено как личный успех начальника гомельской милиции. Хавкин в будущем пойдет на повышение, а его отчет станет основой для фельетона «Знатный путешественник» в газете «Правда». Именно этот фельетон и творческую идею плутовского романа принесет Валентин Катаев начинающим писателям Ильфу и Петрову.


Я бы взял частями. Но мне нужно сразу


Большинство исследователей образа великого комбинатора пока обнаружили только два реальных прототипа гражданина Бендера. Первый — известный одесский авантюрист Осип Шор, он был хорошо знаком с Валентином Катаевым. В юности Шор зарабатывал различными способами: был подставным женихом, художником–аферистом, разъездным гроссмейстером и даже выступал с цирковыми номерами. Чем не светлый образ охотника за чужими фамильными бриллиантами?

Второй — уроженец города Коканда Тургун Хасанов. Гомель стал финальной точкой его всесоюзного путешествия. После задержания оказалась, что на счету «узбекского комбинатора» несколько десятков обманутых руководителей крупных городов: Новороссийска, Ялты, Симферополя, Харькова, Полтавы и т.д. Для полноты картины не хватало только Балаганова, Паниковского и Козлевича. Два романа — два прототипа Остапа Бендера, которого убил Воробьянинов, а «воскресил» Хавкин? У литератора из Гомеля Анны Кот свои рассуждения на эту тему:

— Безусловно, история афериста Тургуна Хасанова перекликается с образом сына лейтенанта Шмидта. Но уже в романе «Двенадцать стульев» на свадьбе мадам Грицацуевой появляется узбекский колорит. Вспомните тост Остапа «за народное просвещение и ирригацию Узбекистана»! А его обещание Эллочке–людоедке «подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана». Ну и, конечно, отчество Ибрагимович, скорее всего, навеяно «крестным отцом» Хасанова — главой Крыма Ибрагимовым. Поэтому нельзя сказать, что гомельские милиционеры «воскресили» Бендера. Скорее, они участвовали в его «творческом зачатии». Вряд ли Остап должен был погибнуть от бритвы Воробьянинова. Я думаю, Ильф и Петров слукавили, сюжет «Золотого теленка» был задуман, возможно, еще раньше «Двенадцати стульев»... Тургун Хасанов этому подтверждение.


Удивительно, с таким счастьем – и на свободе


Судьба не щадила великого комбинатора. В конце первого романа его почти убивают. В финале второго беспощадно грабят, губя всякий интерес к дальнейшим авантюрам. Правда, судьба литературного героя оказалась куда счастливее реальных участников этой истории. Председатель Крымского ЦИК Вели Ибрагимов, выдавший Хасанову «золотые» документы, был расстрелян в 1928 году. Спустя 9 лет, в 1937–м, такая же участь постигла узбекского руководителя Файзуллу Ходжаева. Александр Червяков, принимавший авантюриста в Минске, покончил с собой накануне ареста.

Начальник гомельской милиции Матвей Хавкин все–таки сделал политическую карьеру. С 1935 по 1937 год он был первым секретарем обкома ВКП(б) Еврейской автономной области. В 1938 году арестован за контрреволюционную троцкистскую деятельность, из лагерей живым уже не вернулся (здесь автор статьи явно ошибается, Хавкин остался жив - прим. Редактора). Естественно, реабилитирован.

Аферист Тургун Хасанов через несколько лет вышел на свободу. Возможно, от длительного срока его спасло «крестьянское» происхождение. У опытного мошенника, скорее всего, была и такая справка. Он мог даже успеть прочитать литературную версию своих приключений. Роман «Золотой теленок» впервые был опубликован в 1931 году в журнале «30 дней». Жизнь «узбекского комбинатора» обрывается год спустя, в одной из ссыльных тюрем он был убит блатными — заколот «заточкой».

И только Остап Бендер продолжает «командовать парадом», вызывая добрую улыбку на лицах все новых поколений читателей.


Афанасий ПАВЛОВ.

Советская Белоруссия №112 (24249). Четверг, 20 июня 2013 года.

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ

"Я докажу, что я не враг!"

"16 января 1938 года я был арестован в Москве, где я работал, и доставлен по этапу в Хабаровскую Внутреннюю тюрьму 16 марта 1938 года. По прибытии, через несколько дней, меня вызывали по ночам и сильно избивали и надевали наручники - РысенкоМалкевич, причиняли мне сильные и мучительные боли.

А потом я был взят на допрос 31 марта 1938 года, где меня беспрерывно держали 14 (четырнадцать) суток, т.е. до 13 апреля 1938 года, а потом посадили в карцер до 20 апреля, где я также был избит. 

За время моего нахождения в кабинете меня часто держали в наручниках, и в этом положении [я] постоянно избивался Цивилевым, Инжеватовым, МалкевичемРысенко. Это довело меня до ужасного, неописуемого положения. От меня требовали явную клевету, чтобы я написал. Но никакого следствия не было.

Малкевич велел писать заявление на имя Люшкова, как лучшего сына народа, и [на имя] секретаря крайкома Стацевича. Что я перед ним должен изобразить себя как врага, а также и других людей, тем самым оклеветать не только себя, но и людей.

Рысенко мне заявил, что «ты отсюда живым не выйдешь». Когда я ему сказал, что я не знаю, о чем писать, он сказал, что [мы] тебе поможем. И начал мне Малкевич диктовать явную клевету и ложь на партию и Великого Вождя И.В. Сталина и на лучшего его соратника - Л.М. Кагановича. От меня требовали, чтобы я это, то, что они, Малкевич и Рысенко, диктуют, выдал за свое. Кроме того, мне было сказано, что «мы из тебя сделаем все, что захотим», и начались ужасные постоянные пытки, избиения, унижения, издевательства, которые продолжались по существу 2 месяца, при каждом вызове, особенно в апреле-мае 1938 года.

6 апреля 1938 года, во время нахождения без сна, меня сильно избивали, и когда я был в невменяемом состоянии, заставляли делать очные ставки. Я также слышал голоса знакомых людей-биробиджанцев, которых в соседних комнатах готовили к очной ставке со мной. Их также избивали. Но фактически никакой очной ставки не было и не могло быть. Приводили очень часто людей, спрашивали, показывая на человека, - «знаешь его как члена организации?». А кого и не спрашивали, а потом составляли где-то протокол и заставляли подписывать так называемый протокол очной ставки, и тем самым заставляли клеветать одного на другого. Писали, что хотели, но читать не давали, говорили: «потом будешь читать». Так продолжалось несколько дней. Все же нашлись люди, которые отказались от лжи: Габриэль, Морозов, Конколь, Гутман и др.

Очные ставки проводили Инжеватов, Цивилев, Малкевич, присутствовали РысенкоБонов. Многие протоколы даже не подписывали, и все это представляли как документ. Однажды мне Цивилев заявил: «А все же мы тебя с очными ставками…того…надули. Теперь все сделано, что мы хотели».

13 апреля 1938 года меня в кабинете Малкевича […] вдруг постригли, а потом дали умыться и повели вниз, где-то в этом здании. Водил меня туда сам лейтенант Цивилев. Когда меня доставили в комнату, там был капитан Осмоловский, мл. лейтенант Инжеватов (мой следователь) и ст. лейтенант Малкевич. Мне было сказано, что сейчас я должен буду на суде подтвердить очные ставки, ибо от них отказываются люди, как и от ложных показаний. Мне опять тут же угрожали.

На заседании Военной Коллегии Верховного Суда 13.04.1938 года я решил не лгать перед высшим советским судом. Меня спросили, и я заявил, что все это неправда, ибо я считал преступлением лгать на суде. Тогда, после моего отказа, [меня] вывели из зала суда. А потом меня сейчас же повели обратно в кабинет, где бросились на меня Малкевич, Инжеватов, а капитан меня ударил бутылкой от ситра между лопаток, [и] закричал: «Будешь жаловаться суду?!». И когда я пришел в чувство, меня бросили в карцер, где я был избит, и одели мне пустую парашу на голову.

В ночь на 21 апреля 1938 года меня опять вызвали на 5 этаж, где меня опять начали избивать и надели наручники. Малкевич и Инжеватов требовали, чтобы я писал показания на ряд людей, что они правотроцкисты, а также на себя. А потом заявили, что я должен написать, что я и другие люди недовольны вождем партии Сталиным, а также [о том], что в Биробиджане хотели отравить Кагановича и что существует в нашей области, где я раньше работал, правотроцкистская организация.

Я никак не мог согласиться, чтобы клеветать на вождя партии любимого Сталина, а также на любимого Кагановича. Мои записи признали негодными и мне, кроме того, пришлось писать списки – кого я только знал, чтобы из них выбрать врагов. […] с меня раздели пальто и забрали сапоги и шапку, а потом лишь возвратили через месяц. Но шапку Инжеватов оставил у себя в кабинете и не возвратил […].

В мае 1938 года мне предложил мой следователь Инжеватов напечатанный протокол, не давая его целиком читать, а приказал [его] подписать. Когда я отказался, то он вызвал Рысенко и еще кого-то, и начали бить. И меня насильно заставили в бесчувственном состоянии подписать, хотя моей настоящей подписи так и нет, но он [протокол] выдается в моем деле за настоящий документ. И почему там поставлена дата 13 апреля 1938 года, хотя это было уже в мае?

Во время этих допросов у меня появилась  галлюцинация от выстоек без сна и припадки. Инжеватов, при участии Цивилева, выбил два зуба. Инжеватов сказал: «Зубов какой ряд тебе – верхних или нижних?». А потом Цивилев смеялся, говорил мне: «Не надо допускать до этого, есть указание Люшкова – сделать, и будет сделано. Я за тебя не хочу сидеть, и другие тоже. Будь уверен, что если захочу – будешь сегодня братом Гитлера, или японского императора из тебя сделаю».

Все это на меня так отразилось, что я лежал долго больной в камере, а потом лежал три месяца в тюремной больнице, исходил кровью, головокружение. Физически и морально был доведен до ужасного состояния, что и сейчас страшно вспомнить.

Кроме этого, я терпел какую-то национальную неприязнь и даже оскорбления со стороны Рысенко […].

После 27 мая 1938 года до 17 января 1939 года дело вели другие следователи. Инжеватова я не видел, а также других, которые меня избивали, применяли другие средства физических мер воздействия.

Все [другие] следователи, хотя никаких письменных документов-протоколов не составляли, но обходились [со мной] как достойные представители партии. Я чувствовал, что они хотят только правду, что НКВД интересует только правдивое положение.

[Я] следователям рассказывал о том, что со мной проделывали, и узнал, что за эти проделки кое-кто пострадал, что те, которые вели биробиджанские дела, арестованы: Рысенко, Малкевич и другие. Но все же сейчас оказалось, что их материал в моем деле фигурирует как действительный, в том числе показания и очные ставки, от которых отказались. А также и те [материалы], которые на суде ими отвергнуты, и то вложили в мое дело.

17 января 1939 года я вдруг попал на допрос в комнату № 326, и опять увидел после 7 месяцев Инжеватова, который мне сказал, что [я] должен писать показания. Когда я заявил нынешнему старшему следователю Инжеватову, что лгать я не намерен, я был сильно избит, до того, что когда я упал на пол, то по мне сильно ударили ногами, и избиение продолжалось довольно длительно. Потом меня начали часто вызывать, требовали [подписать] старые [протоколы], но никакого следствия не было ни по существу, ни по форме – ругань и оскорбления.

После Инжеватова, т.е. после мая 1938 года, [я был] у 10-12 следователей, но подобного отношения не встречал, и никто из них от меня не требовал неправды, [следствие…] проводилось требовательно, достойно и по закону […].

Бонов – сделователь мне сам сказал, что он предложил Финкельштейну выбрать вербовщика и рекомендовал, как националиста, Либерберга. А он выбрал Хавкина. Правда, сказал Бонов, я с ним возился 10 дней, [и] ногти на пальцах ног он будет чувствовать. Я не знаю, насколько правду мне говорил Бонов. А потом Бонов сказал: «Не жалей его. […] очную ставку, раз он на тебя говорит, давай и ты на него».

Бурбуль, мне следователь говорит, мной завербован как предкрайОСО. А я его лишь знал как инструктора отдела крайкома. А то, что он работал в Осоавиахиме – не знаю […].

Я не могу, прямо стыдно писать, что со мной делал сержант «Ваня», как его называл Рысенко. Кроме разных проделок со стулом и шилом, булавкой, еще такие унижения, что писать неудобно и стыдно. При этом всегда подчеркивалось, что от имени Люшкова, [они] «люшковцы».

Однажды Малкевич составил протокол и говорит: «На, скушай, он мне не нужен. Не хочешь отравление, то будет убийство».

Потом началось новое: «Вы хотели убить Блюхера и Стацевича». А ведь Стацевича на Дальнем Востоке я даже не видел. «Ты же бывший офицер, как же ты хотел быть губернатором?». […]

Меня привели больного к Семенову, и он начал кричать на меня, легко ударил по лицу несколько раз. Ты, говорит, не назвал, какой ты [правый], какой ты левый? Ты еще хочешь, чтобы я выдал тебя террористом? Да может скажешь, что ты шпион? Ты просто м[удак] и г[овно] и другие слова. Я так и не понял, что он от меня хотел.

А потом два человека [вошли] в камеру и вызвали ко мне сестру, а потом уже доктора, [когда] я уже сходил кровью и еле лежал. Потом меня отправили в больницу, откуда меня несколько раз брали на допрос […].

Однажды мне Рысенко сказал, что я должен вести себя как следует, что на тебя люди говорят, то вали на них. Это сказал и Бонов: «Не жалей их». Рысенко сказал, что «мы наверху так договорились: будешь хорошо [себя вести], будет и тебе хорошо», и позвонил Крумину о режиме [тюремном]. Что «выпустить мы тебя не выпустим, сейчас [нужно] будет [по]ехать поработать на [культурно-воспитательной работе] в лагере. Это все в наших руках». Тогда я ему сказал, что какой из меня [воспитатель] сейчас, я хороший портной. «Ну что ж, будешь работать по [портной] линии», - и стал требовать от меня ложные заявления на [Личева, Бауэра] и др. […]

Однажды Инжеватов мне тоже сказал: «Если Александр Маркович Малкевич захочет, то он все сделает у Генриха Самойловича [Люшкова]. Ты пойми, и делай, что говорят». Все это делалось, чтобы всеми путями столкнуть меня в пропасть.

Когда я находился на выстойке (называли это «конвейер») в комнате 225 у Цивилева и меня тогда били, вдруг зашел какой-то в вольной одежде. Я думал, что это начальство или прокурор, ибо ему все оказали внимание. Я только стал заявлять жалобу, [как] меня, в его присутствии, Малкевич начал бить за это. Как я узнал потом, это был Каган. Потом не [досталось] не хуже, чем в 576 комнате. Все время подчеркивалось, что «мы – люшковцы», и что «нами в крае руководят лучшие люди на ДВК – Люшков и Стацевич».

Прямо трудно самому становится, как вспомнишь, что со мной проделывали такие люди, которые меня били и мучали […].

Я обращаюсь к руководителям края, НКВД, действительно лучшим людям партии и страны: разобраться и помочь мне установить по-настоящему правду. Ибо когда мне говорят, что я за капитализм – это же неверно! Я с малых лет не наедался хлебом, работал у хозяевов за кусочек хлеба. Я слова «капиталист, буржуй» презираю, и вспоминаю свое беспризорное голодное детство. Я ведь даже никогда не учился, и даже еврейскую школу [не окончил].

Я хочу жить,  работать, трудиться, учиться и доказать своей партии, своему родному Сталину, великой Родине моей, что я подлинный пролетарий СССР, [что] я могу работать в любых труднейших условиях, что я могу как высококвалифицированный рабочий-портной, имеющий специальность не только по индивидуальной пошивке, но как швейник-организатор массового производства швейных изделий, одевать граждан нашей красивой страны в красивую одежду, достойную красоты Страны Советов.

 Если бы наша страна дала мне возможность работать где бы то ни было – вот о чем я бы просил. И это мое единственное желание – честно работать и учиться, и доказать, что я не достоин этого позорного слова – «враг». Будь прокляты эти враги! Я прошу: помогите мне, и я докажу, что я не враг, а человек".

7 апреля 1939 г. г. Хабаровск


ЛЮШКОВ Генрих Самойлович, 1900, еврей, комиссар госбезопасности 3-го ранга, в 1937-1938 - начальник УНКВД СССР по ДВК. В июне 1938, опасаясь неминуемого ареста, бежал в Маньчжурию, активно сотрудничал с японской разведкой. По официальной версии, 19.08.1945 убит японцами в Дайрэнской военной миссии, а его тело тайно кремировано. Но в начале 2000-х годов были рассекречены некоторые американские документы той эпохи. Из них следует, что в августе 1945. Г.С. Люшков, в обстановке  краха Японии, бежал  и  укрылся на одной из конспиративных квартир американской разведки, а в октябре того же года был доставлен в США. Жил  по новым документам в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, был консультантом ЦРУ и Госдепартамента по проблемам Дальнего Востока и советской внешней политики. Автор нескольких «закрытых» монографий по истории советской  разведки. В 1960 вышел на пенсию, вел размеренный образ жизни, будучи вполне обеспеченным человеком. Общения с публикой избегал по соображениям безопасности. Последние несколько лет жизни серьезно болел. Умер в 1968.

КАГАН Моисей Аронович, 1904, еврей, майор госбезопасности, в 1936-1937 - заместитель начальника УНКВД по Азово-Черноморскому краю, с октября 1937 - первый заместитель начальника УНКВД по ДВК. Арестован в апреле 1938. Осужден 21.02.1940 ВК ВС СССР к ВМН. Расстрелян. Не реабилитирован.

МАЛКЕВИЧ Александр Маркович, 1903, еврей, ст. лейтенант госбезопасности, помощник начальника 3 отдела УГБ УНКВД по ДВК.  Арестован 11.07.1938 по ст.ст. 58-17 "б", 58-8, 58-11 УК РСФСР как участник якобы существовавшей на ДВ правотроцкистской организации. В ходе расследования причастность к правотроцкистской организации не доказана, но установлено, что в процессе следствия он грубо нарушал законность, применял к арестованным меры физического воздействия, добиваясь от них вымышленных показаний, в показания вписывал ни в чем не повинных лиц. Осужден 27.03.1941 ВТ войск НКВД Хабаровского округа по ст. 193-17 (б) УК РСФСР к ВМН, однако ВК ВС СССР заменила расстрел на 10 лет ИТЛ без поражения в правах. Срок наказания отбыл полностью. Не реабилитирован.

ОСМОЛОВСКИЙ Виктор Иосифович, 1907, член ВКП(б) с 1932, капитан госбезопасности, ВРИД начальника УНКВД по Уссурийской области (15.08.1937-10.1937), начальник ОО ГУГБ НКВД Тихоокеанского флота (22.10.1937-1938). Арестован в 1938. Осужден 29.08.38 ВК ВС СССР к ВМН. Расстрелян. Не реабилитирован. 

ПАШКИН-БОНОВ Федор Иванович, 1896, русский, член ВКП(б) с 1920, капитан госбезопасности. В 1936-1939 - сотрудник УНКВД по ДВК. В ходе следствия грубо нарушал законность, применял к арестованным меры физического воздействия, добиваясь от них вымышленных показаний, в показания вписывал ни в чем не повинных лиц. По непонятным причинам к уголовной ответственности не привлекался. 29.01.1939 уволен из НКВД по дискредитирующим основаниям.

РЫСЕНКО Михаил Петрович, 1903, ст. лейтенант госбезопасности. До 1937 – начальник отделения 5 отдела УГБ УНКВД по Азово-Черноморскому краю, затем - зам. начальника 3 отдела УНКВД по ДВК. Арестован 11.07.1938. Осужден 16.09.1938 ВК ВС СССР по ст. 58-7, 58-8 УК РСФСР к ВМН. Расстрелян 19.09.1938 в Хабаровске. Не реабилитирован.

СЕМЕНОВ Виктор Федорович, 1916, русский, сержант госбезопасности, ВРИД пом. начальника 1 отделения 4 отдела УНКВД по ДВК. Арестован 30.04.1939. Осужден 29.12.1939 ВТ войск НКВД СССР Хабаровского округа по ст. 193-17 п. «а» УК РСФСР на 7 лет ИТЛ. Не реабилитирован.

ЦИВИЛЕВ Виктор Николаевич, 1902, лейтенант госбезопасности, начальник 1 отделения 7 отдела УНКВД по ДВК. Арестован 16.05.1938 по ст. 58-1Б-8-11 УК РСФСР как "японский шпион и участник правотроцкистской организации в УНКВД по ДВК". 13.12.1939 уголовное дело прекращено за недоказанностью обвинения, реабилитирован. 15.06.1940 уволен в запас НКВД. В 1953 вышел на пенсию с должности начальника Спецотдела Управления Енисейстроя МЮ СССР, находился на пенсионном обеспечении в УМВД Красноярского края. 

ИНЖЕВАТОВ Василий Корнилович, 1906, мл. лейтенант госбезопасности, начальник отделения 3 отдела УГБ УНКВД по ДВК. В 1941-1947 работал в ДТО НКВД-ТО МГБ Амурской ж.д. (майор ГБ, в 1945 – подполковник ГБ). 14.02.1947 с должности начальника отделения МГБ на ст. Магдагачи Амурской ж.д. откомандирован в ТО МГБ Рязано-Уральской ж.д. В 1952 работал начальником Отделения охраны МГБ на ст. Астрахань. В апреле 1955 работал в отделе КГБ при СМ СССР на Приволжской ж.д.

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в  чем угодносмотрите здесь



Матросов Кузьма Иванович

Отправлено 18 авг. 2016 г., 9:43 пользователем Редактор   [ обновлено 8 февр. 2017 г., 19:02 ]


Заместитель начальника Управления рабоче-крестьянской милиции (УРКМ) НКВД Еврейской автономной области лейтенант милиции Матросов Кузьма Иванович родился 14.11.1895 в с. Первая Трудолюбовка Рождественской волости Воронежского уезда Воронежской губ., русский, из крестьян, образование низшее. Член ВКП(б) 1919-1921, с 1926. 

С 03.1915 – рядовой Русской императорской армии, участник 1-й Мировой войны. В 08.1917 присвоен чин подпрапорщика, награжден Георгиевским крестом 2-й степени. В конце августа 1917 в бою с немцами на р. Березине ранен, находился на излечении в госпитале в Москве.

С 11.1917 в Красной Гвардии-РККА: красногвардеец в Москве; начальник связи, командир эскадрона на Южном фронте; 1918 - в составе 16-й дивизии Красной Армии; 07.1918 – в распоряжении начальника артиллерии 12-й стрелковой дивизии 8-й армии, заместитель начальника артпарка, начальник связи Управления артиллерии 12-й стрелковой дивизии, 04.1919 - начальник связи тяжелой батареи 12-й стрелковой дивизии, Воронеж; 1920 - председатель Особой продовольственной комиссии 16-го конного артиллерийского дивизиона. За незаконные действия осужден на 3 года штрафных рот, но после кассации оправдан и командирован в распоряжение командующего Северо-Кавказским военным округом, г. Ростов. В 06.1923 с должности командира взвода демобилизован из РККА.

В РКМ с 08.1923: участковый инспектор в г. Никольске-Уссурийском; 01.1926-03.1929 - начальник районной милиции в Черниговском районе Уссурийской (Ворошиловской) области; 1931-08.1932 – курсант Центральной высшей школы ГУРКМ при СНК РСФСР, г. Москва; 10.1932-11.02.1935 – начальник УРКМ НКВД Сахалинской области; 03.11.1935 - заместитель начальника УРКМ НКВД Еврейской автономной области, лейтенант милиции.

Арестован 06.06.1938 УНКВД по ЕАО по ст.ст. 58-1б, 58-7, 58-8, 58-9, 58-11 УК РСФСР. Содержался во Внутренней тюрьме УНКВД по Хабаровскому краю, камера 119. Следствие вели оперуполномоченный 6 отдела УГБ УНКВД по Хабаровскому краю сержант ГБ Киселев (первый допрос) и следователь ОО ГУГБ НКВД 2-й ОКА Федоров.

Поводом для ареста Матросова К.И. послужила справка, составленная начальником 9 отделения ОО НКВД ОКДВА ст. лейтенантом ГБ Хохловым и ВРИД помощника начальника отделения лейтенантом ГБ Сорокиным о том, что в 1927 Матросов К.И. выступал в защиту эсеров и высказывал эсеровские настроения; будучи начальником УРКМ НКВД Сахалинской области, в 1932-1934 имел связи с японскими концессионерами; в практической работе осуществлял вредительские действия – необоснованно прекращал следственные дела на ответственных работников (Ковальчук, Петерсон и др.); по показаниям арестованных заговорщиков, являлся участником правотроцкистского заговора. 

Проведенным расследованием установлено, что на должность начальника УРКМ НКВД Сахалинской области Матросов прибыл в октябре 1932 по распоряжению краевого УРКМ НКВД и работал там до 11.02.1935. Допрошенный по существу материалов, обвиняемый Матросов категорически отрицал какую бы то ни было связь с японскими концессионерами, заявляя, что в Охе был несколько раз в 1933 году и никогда с японскими концессионерами не встречался. Также категорически отрицал прекращение им уголовных дел на ответственных работников (Ковальчук, Петерсон и др.), заявив, что в 1933 году было закончено дело на работников «Сахлеса» в числе 3-4 человек, но дело на них было прекращено областным прокурором и обкомом ВКП(б). О прекращении каких-либо других дел ему ничего не известно.  

Дальнейшим следствием и допросом свидетелей, работавших с Матросовым в УРКМ НКВД Сахалинской области, по существу данных материалов было установлено, что Матросов являлся одним из опытных и авторитетных работников милиции на Сахалине. Других каких-либо материалов, подтверждающих преступную деятельность Матросова в период его работы на Сахалине, следствием не получено.

Следствием было установлено, что в основу справки на арест Матросова, составленной ОО НКВД ОКДВА, были положены сведения из справки, составленной бывшим зам. начальника УРКМ НКВД Сахалинской области Ивановым. Эти сведения не соответствуют действительности, так как изложены со слов сотрудников милиции, которые на допросе не подтвердили приведенных в справке фактов вредительства Матросовым.

В деле имеются собственноручные показания обвиняемого Рохлина С.И. – бывшего начальника УРКМ НКВД ЕАО, ст. лейтенанта милиции – от 27.05.1938, который показал: «… С момента прибытия на Дальний Восток я организационно связался с участниками правотроцкистской организации в городе Биробиджане, где также проводил подрывную деятельность и вербовку новых участников в организацию. Завербовал своего заместителя Матросова…» (дата и обстоятельства вербовки в собственноручных показаниях не указаны). Далее Рохлин не указывает на Матросова как на члена заговора, а показывает, что Матросов помогал ему во вредительской деятельности (но в чем именно заключалась вредительская деятельность Матросова в собственноручных показаниях Рохлина не указывается).

При уточнении указанных собственноручных показаний от 27.05.1938 при допросе Рохлина 26.03.1939 последний от своих показаний отказался и заявил, что его собственноручные показания на Матросова от 27.05.1938 являются вымышленными и не соответствуют действительности, то есть вопросы служебного характера изложены как вредительство со стороны Матросова. Дачу ложных показаний на Матросова Рохлин объяснил тем, что «…боялся физического воздействия со стороны следствия».

Также в деле имеются показания обвиняемого Свердлова – бывшего зам. начальника командного отдела УРКМ НКВД по ДВК, младшего лейтенанта милиции – от 30.06.1938: «…Семенов вместе с руководителем правотроцкистской организации Бокша - бывшим начальником краевой милиции - в 1935-36 гг. провели распределение заговорщиков по областям… На должность заместителя начальника Управления милиции ЕАО был назначен Матросов…».

Однако на передопросе 01.12.1938 фамилия Матросова в показаниях обвиняемого Свердлова совершенно не фигурирует. При уточнении показаний от 30.06.1938 передопрошенный 26.02.1939 Свердлов заявил, что его показания на Матросова от 30.06.1938 являются вымышленными, так как вписаны в протокол допроса следователем, а с Матросовым Свердлов не знаком и ничего о нем не знает.

Допрошенный по существу дела 30.12.1938 и 09-23.03.1939 обвиняемый Матросов показал, что никакого участия в какой-либо контрреволюционной организации или другой антисоветской деятельности не принимал, и показания Рохлина и Свердлова категорически отрицает как не соответствующие действительности.

С учетом того, что антисоветская и вредительская деятельность Матросова не была установлена, следователь ОО ГУГБ НКВД 2-й ОКА Федоров 05.04.1939 вынес постановление о прекращении уголовного дела за недоказанностью предъявленного обвинения  и освободил Матросова из-под стражи. 

Архивное дело П-84350.


Рохлин Соломон Исаакович, 1891, урожен. г. Гомеля, еврей, член ВКП(б) с 1919. 1931-08.1932 – курсант Центральной высшей школы ГУРКМ при СНК РСФСР, г. Москва. 08.1934-02.1935 - начальник УРКМ НКВД Якутской АССР.  02.1935-12.1936 - начальник УРКМ НКВД Киргизской АССР. 12.1936-07.1937 - начальник УРКМ НКВД Киргизской ССР. В 07.1937 отозван в Москву. 08.1937-26.05.1938 - начальник УРКМ НКВД по ЕАО, старший лейтенант милиции. Арест. 26.05.1938 УНКВД по ЕАО по ст.ст. 58-1б, 58-11, 58-8, 58-9 УК РСФСР. 19.12.1939 уголовное дело прекращено за недоказанностью обвинения, реабилитирован. С 1941 работал в системе адвокатуры. 06.11.1943 - председатель оргбюро Кураганской областной коллегии адвокатов. 03.1944-08.1947 - председатель президиума Кураганской областной коллегии адвокатов. Архивное дело П-89094.

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


1-10 of 117