ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Липшиц Шифра Шаховна

Отправлено 11 янв. 2022 г., 04:58 пользователем Редактор   [ обновлено 11 янв. 2022 г., 05:16 ]


Преподаватель истории Биробиджанского педагогического техникума Шифра Шаховна Липшиц родилась в 1893 году в г. Замбрув (Zambrów) в Польше, еврейка. Арестована 21.11.1937 УНКВД по ЕАО. Осуждена 04.01.1938 Особым совещанием при НКВД СССР по ст. 58-10 УК РСФСР на 10 лет ИТЛ. Реабилитирована 15.08.1956 ВТ ДВО за отсутствием состава преступления. 

А ЖИЗНЬ ИГРАЛА С НИМИ В ПРЯТКИ...

Макс Койфман, Циля Койфман

Пятьдесят два года тому назад, в обычный субботний день, ближе к вечеру, в гости к семье Вольф пожаловали две немолодые женщины. Одна маленькая, тихая, глаза синие, как нарисованные, а волосы — белый снег. Другая — крутолобая, кареглазая, и ростом повыше, и телом покрепче, а волосы — темные, прямые, без единой сединки. Маленькую звали Эстер, а вторую — Шифра. Но пришли они к Якову и Етте Вольф не случайно: им хотелось взглянуть на того, кто собирался увезти старшую дочь их самых близких приятелей. Обе они с годами стали частью этой семьи, жили рядом, вместе делили горе и радость. Лучшие годы жизни эти женщины провели в сталинских лагерях, а затем — в ссылке. История их жизни настолько тронула нас, что мы решили рассказать об этом, чтобы хоть на миг выхватить эти имена из пропасти забвения. 

Шифра Липшиц родилась в небольшом польском городке Замброво. В семье было девять девочек и один мальчик. Жили они бедно и голодно.

Шифра, как старшая дочь, училась в еврейской школе, росла смышленой и серьезной девочкой, помогала матери по дому, присматривала за младшими сестрами и братом. Уже взрослой девушкой она услышала о стране, по имени Россия, где к власти пришли большевики, люди с добрым сердцем и светлыми помыслами. Она мечтала попасть туда, чтобы вместе с ними строить социализм, а если повезет, отыскать там и своего земляка и первую любовь — Александра Заблудовского, который вот уже три года живет в Киеве, на улице Спасской, и, как надеялась Шифра, ждет ее. Ради этого она готова была на любые жертвы.

Холодной зимней ночью тысяча девятьсот двадцать третьего года Шифра с опаской для жизни тайком приблизилась к границе с Россией. Проводник-поляк, получив деньги, показал низенькую землянку на той стороне, где ей должны были помочь с документами, чтобы она могла свободно передвигаться по чужой стране.

Шифра, трясясь от страха, пересекла запретную полосу и осторожно приблизилась к землянке. Отважившись войти, она тихонько постучала в дощатую дверь. Как же она обрадовалась, когда старые люди, жившие в землянке, заговорили с ней на идиш, ибо по-русски она ни слова не знала, разве что по-польски. В землянке ее угостили гороховым супом, напоили чаем и попросили, чтобы она никуда не отлучалась, а сами ушли. Шифру это насторожило: ведь сюда в любую минуту могли заглянуть пограничники. Но, слава Богу, все обошлось. Ей принесли нужные документы, а за два часа до прихода поезда украдкой вывели на едва заметную извилистую тропинку к железнодорожной станции.

Шифра благополучно добралась до киевского вокзала. На перроне проворно мелькали извозчики и, надрывая горло, настойчиво навязывали свои услуги приезжим. Шифра подошла к одному из них и кое-как объяснила ему на смеси идиш и польского, что ей надо на улицу Спасская, 8, где стоит большой дом. Извозчик что-то пробурчал, мол, понял, не маленький: улица Спасская 8, большой дом.

В том самом большом доме, в неприметной серой комнатенке общежития Шифра и увидела Заблудовского: такого же красивого, подтянутого, галантного, каким он был тогда, когда они познакомились в Замброве. Обрадовавшись, Заблудовский бросился к Шифре, обнимал, целовал, говорил, что соскучился и настойчиво просил остаться с ним. И Шифра — осталась. Она бралась за любую работу, мечтала о счастье, о детях, думала, что будет учиться. Но радость продолжалась недолго. Со временем все больше было заметно, что Заблудовский как-то охладел к ней, а его теплые слова стали наигранными и чужими. Она понимала, что жизнь вокруг тяжела, безропотно несла любую ношу ради спасения любви, не забывая, что во всей этой огромной стране у нее, кроме Заблудовского, никого нет. Он же частенько ворчал, покрикивал, всячески унижал, напоминая, что она без него — ничто: перебежчица, без специальности, без будущего, которая даже ребенка родить не может!.. А Шифра только молча вытирала слезы, пока, по счастливой случайности, ей не подвернулась газета, где она прочитала, что в Белой Церкви открывается рабфак для учителей истории на языке идиш. И она понеслась туда. На миг ей показалось, что еще не все потеряно, она еще поднимется с колен и, может быть, будет счастливой.

Шифра тяжело рассталась с Заблудовским: ведь она любила его, ждала! Но тогда она и представить не могла, как будет исковеркана ее жизнь, какая горькая плата ждет ее за эту любовь и за то, что когда-то была его гражданской женой.

Шифра прилежно училась на рабфаке, пыталась читать по-русски, легко запоминала материал и всегда имела свое мнение. Преподаватели рабфака, покоренные жаждой познания необычной студентки, всячески поддерживали Шифру, приносили ей из дома свои книги, больше по истории, потому что в библиотеке она все перечитала. Они же и посоветовали ей после рабфака поступить в Одесский пединститут на исторический факультет. Она и сама думала об этом, хотя ее ждали трудные и голодные студенческие годы, а помощи — нет ниоткуда.

Шифра поступила в пединститут, где была самой старшей на своем факультете. Молодые сокурсники поначалу посмеивались, подтрунивали, за спиной называли «тетей Шифрой». Шифра не огорчалась, ибо очень скоро, когда они услышали, с каким увлечением она отвечала и как обстоятельно объясняла задания на семинарах на своем прекрасном литературном идише, они удивились и полностью переменились. Все набивались к ней в друзья, звали к себе в гости, а между лекциями частенько устраивали общую трапезу, как правило, из очень скромного меню: картошки в мундире, пирожков с капустой или хлебом с луковицей. Для бедной Шифры, которая стала их палочкой-выручалочкой, особенно перед экзаменами, это были самые хорошие дни, когда она чувствовала себя почти сытой...

В 1934 году Шифре исполнилось тридцать шесть лет, и она получила заветный диплом учителя истории, к которому шла столько лет. Дрожащими руками держала она этот документ и не могла сдержать счастливых слез, а потом долго переживала, когда одна слеза, упав на раскрытый диплом, размыла пару букв в ее фамилии — все думала, а вдруг будет не действителен, а вдруг не признают! Но потом, успокоившись, вспомнила, как кое-кто, желая посильнее обидеть ее, сказал когда-то, что она — ничто, ноль! А вот у него как раз такого диплома нет, как нет и понятия, с каким трудом он ей достался, и через какие лишения она прошла! Большой вопрос, смог ли бы он вынести такие испытания? Жаль, конечно, что она одна, что не знала счастья материнства, что не может поделиться своей радостью с родными по ту сторону границы или хотя бы написать отцу с сестрой, уехавшим много лет назад искать лучшей доли в Америку. Но зато жизнь открывает перед ней сейчас новые горизонты: в далекой Сибири создается Еврейская автономия, слыханное ли это дело! Там нужны энтузиасты и романтики, знатоки языка идиш, и Шифра, окрыленная надеждой, отправляется туда, отказавшись от работы в Одессе. Она открывает еще одну страницу в своей новой жизни, начинает ее сначала, «оплатив» предварительно по всем счетам и векселям за это право — чувствовать себя самостоятельным и свободным человеком и называться громко — учитель с высшим образованием! Ей ведь только тридцать шесть, и все еще впереди!

В Биробиджане Шифра была учителем истории в еврейском техникуме. Студенты любили ее и с нетерпением ждали уроков истории. Она ходила с ними в театр, в кино, знакомила с интересными людьми, которые прибыли в Биробиджан не только из разных областей страны, но также из Литвы, Аргентины, Германии, Бельгии, Польши, Америки, Франции... и даже Палестины. Все они горели желанием строить и поднимать молодую Еврейскую автономную область. Правда, не все из них выдержали тогда жизнь в Биробиджане: кого-то страшил быт, кого-то гнал холод, но больше пугало то, что вскоре их стали вызывать на допросы, подозревая в заговоре и обвиняя в шпионаже. Вот и повернули они обратно, а тот, кто остался, потом очень жалел, что вовремя не убрался из Биробиджана. Арестовывали не только иностранцев, но и своих, тех, кто долгие годы жил и работал на этой земле. И тут-то Шифру охватило тягостное чувство, что и ей могут предъявить обвинение, ведь за ней числился нелегальный переход границы. Хотя с тех пор прошло четырнадцать лет, и она это никогда не скрывала, но страх, который витал тогда в Биробиджане, ходил за нею, как тень, по пятам. Вечерами она неслышно подходила к двери своей маленькой, отдельной комнатки, в которой была счастлива, прислушивалась к чужим шагам, голосам и шорохам. Ночами, стоя у окна, Шифра всматривалась в темноту: нет ли возле дома чего-нибудь такого, что могло бы насторожить. Она даже приготовила котомку с сухарями, луком и чесноком... на всякий случай. Ведь каждое утро на работе кого-то недоставало, и люди даже не спрашивали, все было ясно и так. А Шифра, чтобы не мучиться в томительном ожидания ареста, каждый вечер ходила в театр, стараясь, как можно позже вернуться домой.

В тот морозный вечер, 21 ноября 1937 года (он запомнился ей навсегда), она, наверное, в сто первый раз отправилась в театр, все на тот же спектакль. В театре пришла ей в голову странная мысль: вот если бы было куда спрятаться, сбежать, но она понимала, что это невозможно. Просто несбыточная мечта, а может быть... и предчувствие. Лютый ноябрьский холод гнал домой. И уже возле дома в глаза бросился свет в окне ее комнаты. Она поняла, что ее уже ждали...

Люди в штатском, предъявив ордер на арест, перепотрошили всю ее крохотную комнатку. Взять было нечего, разве что книги по истории на идиш да новый кожаный кошелек, который она купила себе в подарок, когда была в Москве на экскурсии со своими студентами из техникума. Эта поездка в Москву, как луч радости, согревала ее сердце, а кошелек всякий раз напоминал о ней. Наивная Шифра даже потребовала потом, в тюрьме, чтобы ей вернули тот кошелек, чем от души рассмешила своих мучителей.

Еще летом она узнала, что в Биробиджан приехал Заблудовский с новой женой, и он назначен одним из руководителей областного профсоюза. Тогда она заволновалась, но ненадолго: прошло больше пяти лет, как они расстались, и боль разлуки уже притупилась. А 12 октября, придя утром на работу, она услышала, что Заблудовского ночью арестовали. Шифра просто остолбенела, она отказывалась понимать! Что же происходит, поражалась Шифра, если взяли такого преданного партии человека, а в этом у нее не было никаких сомнений. Теперь она точно знала, что постоянная тревога и предчувствие не напрасны, что и ее не минует эта участь, хотя бы потому, что когда-то была связана с ним.

Шифра невольно вспоминала, как совсем недавно столкнулась с Заблудовским на улице. Он шел ей навстречу по узкому тротуару, похудевший, озабоченный и постаревший. Шифра же, наоборот, была хорошо и со вкусом одета, уверена в себе — словом, самостоятельная и свободная женщина. Она даже не посмотрела в его сторону, хотя ночью потом долго не могла уснуть. Позже, уже в тюрьме, когда узнала, что Заблудовского расстреляли как врага народа, пожалела, что не окликнула его тогда, не заговорила: как-никак она была его женой, хоть и гражданской, а он был ее первой и сильной любовью.

Шифру втолкнули в камеру, которая уже была полна несчастными и напуганными женщинами. На допросы их обычно вызывали ночью, оскорбляли, били, не давали спать, пить, а случалось, и насиловали.

Шифру допрашивал следователь по фамилии Нахин, о грубости и жестокости которого она уже была наслышана. Еврей Нахин выслуживался перед начальством, демонстрируя свою лояльность властям и партии. Особенно он изощрялся при допросах так называемых «своих», то есть людей такой же национальности, как и он. К арестованным женщинам Нахин, чувствуя полную безнаказанность и беспредел, обращался с помощью простонародного, обиходного русского слова — сука. Это излюбленное словечко заменяло ему все другие обращения, как-то: гражданка, сударыня, мадам или общепринятое, советское — товарищ.

На допросе, прежде чем Нахин открыл рот, Шифра спросила:

— Товарищ следователь, в чем меня обвиняют?

— В шпионаже, сука, в шпионаже, а я тебе не товарищ, а гражданин следователь! — с издевкой отрезал Нахин, неторопливо закуривая папиросу.

— Я не шпионка!

— И границу ты не переходила?

— Я это никогда не скрывала!

— Зачем пожаловала в нашу страну?

— Я хотела строить новую жизнь.

— Беспокоилась, что без тебя, сука, мы ее не построим?!

— У вас нет права оскорблять меня! — осмелилась возразить Шифра: ведь советскую Конституцию она, как учитель истории, хорошо знала.

— Это у меня-то, ленинца, нет права?! — взорвался Нахин и, ударив кулаком по столу, прошипел: — Не выводи меня из себя, сука, пока мозги тебе не вышибли!

И тут в кабинет ввалились две сытые рожи с воспаленными глазами и небритыми щеками. Обступив Шифру, они учинили ей перекрестный допрос:

— С какой целью перешла границу?

— Я уже говорила: я хотела строить социализм.

— Кто послал?

— Меня никто не посылал, я сама перебралась через границу.

— Кто такой Заблудовский?

— Мой бывший муж.

— Как это бывший?

— Я была его гражданской женой, а потом мы разошлись.

— Признавайся, на кого он работал, с кем был связан, какие задания давал тебе?

Потрясенная, Шифра не верила тому, что она слышит:

— Как это, на кого работал и с кем был связан? На вас, на партию большевиков, с ней был связан, для нее и жил, а мне никаких заданий не давал, разве что заставил выучить язык и стать достойной гражданкой страны социализма.

— А вот твой Заблудовский, враг нашего народа, говорит другое... так с кем ты связана, их имена? — вступает Нахин.

— Мне нечего больше сказать!

— Сейчас ты у меня, сука, заговоришь. Я не таких ломал, и тебя забью, пока не признаешься, на кого работала, — выпалил Нахин и, схватив Шифру за шиворот, потащил ее вдоль коридора к двери, откуда неслись ужасные крики.

Нахин приоткрыл дверь и протолкнул туда голову Шифры.

— Смотри! — орал Нахин.

У Шифры подкосились ноги, и ее на миг покинуло сознание, когда она увидела, как какой-то молодой женщине загоняли иголки под ногти.

— Ты этого хочешь?! Так я тебе это устрою! — и рассвирепевший Нахин поволок ее обратно в кабинет, тяжело дыша.

Там, тыча ей протоколом в лицо, он продолжал орать:

— Подпиши, сука, и я верну тебя в камеру!

— Я только перешла границу, это и подпишу, — едва вымолвила Шифра.

Разъяренный Нахин послал несговорчивую «суку» на известные три русские буквы и оставил кабинет. Его сменил новый следователь. Грузно усевшись вместо Нахина, он, ехидно улыбаясь, курил папиросу за папиросой и всю ночь ни на минуту не спускал с Шифры своего испытывающего, острого взгляда. Видимо, это была его ночная смена.

Шифре, обессилевшей и вконец измотанной, казалось, что следователи и сами не верили в то, чего добивались от нее, как, впрочем, и от других ни в чем не повинных женщин. Но признаться в этом они, разумеется, не могли, иначе им пришлось бы занять место обвиняемых.

На шестой день Шифру допрашивал длинный, как жердь, следователь. Он монотонно вдалбливал Шифре, что она — мразь, будет лучше, если сознается, на какую разведку работала... Монотонный долбеж следователя с трудом доходил до сознания Шифры. Она вспомнила женщину по фамилии Фукс, которую еще недавно допрашивали в соседнем кабинете. Женщине этой не давали опомниться: ее били, морили голодом, лишали сна и воды. Она очень страдала, что не могла помыться, избавиться от вони и пота. Тогда ей пообещали душ, еду, воду, чистую постель, если сознается в заговоре против советской власти и подпишет протокол. Когда она подписала, следователи выполнили обещанное: позволили принять душ, выдали чистое белье, а потом увели в отдельную комнату — и спокойно расстреляли.

— Подпишу, — думала Шифра, — а они расстреляют меня, как и эту несчастную...

Но тут в кабинет снова влетел Нахин и громко зачитал протокол, где прежняя формулировка «уличена в шпионаже» была изменена на «незаконно перешла границу». Шифра подписала протокол, и ее вернули в камеру...

В камеру, где сидела Шифра, втолкнули Браху, женщину лет пятидесяти, хотя она выглядела гораздо моложе. Браха рассказала Шифре, что еще утром к ней явились какие-то странные люди и потребовали, чтобы они с мужем срочно продали свой дом, ибо уже вечером их переселят в другой район города. А потом и часа не прошло, как нагрянули странные покупатели, которые, не торгуясь, купили дом вместе с коровой, курами и упрямой тощей козой. Пока совершалась сделка, к дому подкатила машина с тремя солдатами. Браху и ее мужа они увезли не в новый район, а в следственный изолятор города, а двух их детей передали на воспитание в детдом.

Оглушенную случившимся, ничего не понимающую, Браху ночью вызвали на допрос. Шифра обняла ее и тихо шепнула: «Крепись!» На допросе Браха только плакала и спрашивала: «Где мои дети?», «Где мой муж?» От нее требовали подписать какие-то бумаги, говорили слова, которых она никогда не слышала: «контра», «саботаж», «агитация». Бедная Браха по-русски не то что писать, но и говорить-то не умела. Если что и подписывала, то обычно проставляла три крестика. Еще она просила своих следователей, чтобы разговаривали с ней на идиш, ибо другого языка она не знала. Браху методично допрашивали, пока не выбили, что она состояла в «заговоре» против советской власти... Понимала ли Браха, что это за слово, никому не известно...

В один из ненастных зимних дней, когда над Биробиджаном сгустилась темень, арестованных загнали в кузова грузовиков, обтянутых брезентом, и окольной дорогой повезли на железнодорожную станцию. Там их уже поджидал товарняк с нарами. В одну половину каждого вагона разместили мужчин, в другую — женщин. Послышался протяжный гудок паровоза, и поезд тронулся...

На другой день, когда совсем рассвело, к Шифре несмело подошел молодой человек лет двадцати. Лицо его было опухшим, бледным, он сильно кашлял и еле держался на ногах. Шифра подвинулась и предложила ему сесть рядом с ней. Затем она вытащила из-под нар свою котомку, достала два сухарика с кусочком сахара и протянула молодому человеку. И пока он разжевывал сухари, Шифра с трудом признала в нем Вассермана, студента из ее техникума.

По дороге к жене в роддом, рассказывал Вассерман Шифре, его схватили, затащили в машину, привезли в следственный изолятор, где избивали, заставляя подолгу стоять в ушанке, длинном тулупе и валенках в жутко натопленном кабинете. Он терял сознание, а когда приходил в себя, убеждал своих мучителей, что это какое-то недоразумение или ошибка. Но ему раз и навсегда «популярно» объяснили, что его жену тоже посадят, если он не признается в своей связи с американскими, немецкими, польскими... разведками. И Вассерман, сломавшись и давясь рыданиями, «признался» во всем, наивно надеясь спасти этим хотя бы жену.

В Хабаровске заключенных растолкали по машинам и повезли в тюрьму. В тюрьме Шифра оказалась в камере с бывшими женами расстрелянных офицеров Красной Армии. В камеру на двадцать пять человек втиснули сто семь женщин. Было нечем дышать, они стояли впритык друг к другу и спали по очереди на нарах. Некоторые из этих убитых горем женщин поверили, что их мужья — шпионы, так велико было внушение, но большинство понимало, что произошло нечто ужасное и непонятное.

Особенно запомнилась Шифре жена бывшего начальника НКВД из Биробиджана. Ее мужа забрали в тридцать шестом, пытали, унижали, заставляли долгими часами стоять в сапогах, пока ноги не распухали до такой степени, что приходилось потом тупым ножом разрезать голенище. Когда он им надоел, расстреляли, а ее, естественно, упрятали в тюрьму. Боль и безутешность она пыталась заглушить, исполняя арии из опер своим красивым голосом. На нее кричали, грозили карцером, а она все равно пела...

Зимой 1938 года молодой человек в штатском безразличным, ровным голосом прочитал им жестокий приговор: «Десять лет!» Женщины рыдали, рвали на себе волосы, падали в обморок, кричали, что это ошибка, что они ни в чем не виноваты и будут жаловаться. Но человека с каменным лицом эта истерика ничуть не трогала. На другой день их загнали в товарный поезд и повезли...

Раз в день выдавались: небольшой кусок хлеба, пара кусочков сахара и кружка кипятка. Но и эти крохи несчастным не всегда попадали: проститутки, воровки и прочая уголовная шваль, что была в вагоне, нагло и грубо отбирала у политических все, что только могла. Но затем политические объединились и стали отчаянно защищаться, после чего в вагоне никто больше не зарился на чужой кусок хлеба.

На тридцатый день (!) поезд с заключенными остановился в одном из тупиков Красноярской железной дороги, что был неподалеку от центрального лагеря «Ришта».

В тот же день их распределили по бригадам и уже на другое утро погнали в лес, где они валили деревья, тащили их волоком к тягачам и по брускам закатывали на прицеп. Никаких скидок на возраст, пол или капризы погоды не давалось. Особенно трудно приходилось лагерникам, когда в лесу царствовали и злобно кусались комары. Больше всех они донимали подругу Шифры, Голду Веберлис, красивую блондинку из Биробиджана. Уже через пару дней ее нельзя было узнать: она вся отекла, покрылась красными пятнами и еле таскала опухшие ноги. Голда страдала, плакала, бесконечно чесалась, и тогда Шифра обменяла свое единственное колечко на флакончик мази от комаров, чтобы выручить подругу.

Года через два до лагеря дошли слухи, будто заключенным позволят видеться с родными. Никто им не верил, все относились к этому совершенно безразлично, ведь подобные слухи уже не раз обманывали их. Но вскоре лагерники убедились, что это были далеко не пустые разговоры.

К одному заключенному пустили жену из Биробиджана. Встретившись с ним, она убедилась, что муж ее ни в чем не виновен. Проделав длинный обратный путь, она обратилась к вдове Ленина, Надежде Константиновне Крупской. Но и та не могла ей помочь, потому что сама находилась под «колпаком» у чекистов.

Навестил свою жену один молодой лейтенант Красной Армии. Когда он узнал, как следователи насиловали ее, крыли матом, били по голове, спине, животу, он не поверил, пока она не показала ему следы побоев и пыток на теле. Простившись с женой, лейтенант забрал на проходной свое оружие и, выйдя за ворота лагеря, застрелился...

Заключенную Цилю Карпович ждала свобода. Уже виделся ей перрон родного города, где, заливаясь слезами, она обнимает свою единственную девочку. И когда ее позвали в администрацию лагеря, товарки по бараку обрадовались: наконец-то хоть одна покинет лагерь. Цилю же вместо радости охватило какое-то непонятное чувство тревоги. В администрации лагеря ей передали письмо от дочери. Она взяла его, но читать сразу не стала, боялась, что не выдержит и заплачет. Когда Циля вернулась в барак, женщины ужаснулись: бледная, как смерть, она протянула кому-то из узниц письмо и безутешно зарыдала.

В письме дочь-комсомока сообщала, что она слышать о матери не желает и просит, чтобы та ей больше не писала. Было понятно, что письмо за девочку состряпали тоже комсомольцы, только рангом повыше, а она лишь расписалась. А мать все эти годы так надеялась, что дочь, повзрослев, все поймет. Что ей делать, ради чего стоит жить и мучаться, если единственная дочь от нее отказалась? Циля хотела порвать то письмо, но женщины ей не дали. А через пару дней ее снова вызвали и на этот раз действительно сообщили, чтобы она собиралась домой... Посчастливилось ли им встретиться? Но об этом мы уже никогда не узнаем.

Приехал в Биробиджан из Аргентины молодой еврей по фамилии Форэр и женился на молоденькой и красивой девушке из Киева. Форэр был одним из тех иностранцев, что прибыли в этот суровый край полные самых светлых порывов и надежд. Он работал на ферме, ходил в передовиках, жил в отдельном доме, имел прекрасный приусадебный участок. Но в тридцать седьмом Форэра, как и многих других, заподозрили в шпионаже, арестовали, а потом не то расстреляли, не то сгноили в тюрьме. Его жену с тремя детьми выслали в Киев, к родителям, но вскоре и ее на десять лет отправили в лагерь, а детей — забрали в детдом. Дальше судьбой этих сирот распорядилась война...

В лагере Шифра сблизилась со своей землячкой из Биробиджана — Хавой Файер, очень доброй и милой женщиной. Муж ее был австриец, работал слесарем на заводе, мечтал стать отцом пятерых мальчиков и пятерых девочек. Но к тому времени, когда Файера расстреляли как шпиона, у них был только один карапуз, а второго Хава носила под сердцем. Но и ее забрали как жену врага народа, да еще на десять лет бросили в лагерь, а двухлетнего первенца, вырвав из рук кричащей матери, отдали в детдом.

Хава призналась Шифре, что ждет ребенка, и тут-то они обе задумались и решили вынести эту новость на суд узниц барака. Женщины отнеслись к этому с пониманием: подменяли ее на работе, уломали начальника лагеря, чтобы Хава рожала в бараке. Когда раздался хрупкий голосок младенца, женщины назвали его Георгием, больше из-за созвучия со словом горе. Малыш был для них самым дорогим подарком в их искалеченной судьбе: он напоминал им дом, семью, счастье. Потом, когда у них забрали этот голосистый колокольчик, оставив чувство ноющей боли.

Как-то Шифру, которая по-прежнему работала на лесоповале, заковала боль в спине, да так сильно, что она еле доковыляла до лагерного лазарета и обратилась к докторше. Та тут же всунула ей под мышку градусник, а потом, едва взглянув на шкалу, фыркнула, выставив Шифру за дверь, да еще напомнив симулянтке, чтобы завтра как штык была на работе. Шифра заплакала и, корчась от боли, поплелась в барак. Проходивший мимо охранник поинтересовался, почему она плачет. Тогда она рассказала ему, что еще в лесу, когда поднимала бревно, почувствовала резкую боль в спине, а докторша, даже не притронувшись к ней, велела идти на работу и посчитала ее симулянткой.

— Подожди здесь! — сказал охранник и поспешил в сторону лазарета.

Но, вернувшись оттуда, он, отводя глаза, точь-в-точь повторил слова докторши:

— Чтобы завтра как штык была на работе!

На следующий день Шифра, с трудом переставляя ноги, потащилась в лес. Охранник, глядя, как она мучается, поставил ее впереди колонны, а всем остальным велел сбавить шаг. На этот раз он ни на кого не кричал, никого не подгонял. Видно, что-то доброе пробудилось в нем, если и в лесу Шифре было позволено отойти в сторонку и прилечь возле дерева. Но когда об этом случае узнали в лагерной конторе, то уже на другое утро на дверях столовой висела «молния», где большими буквами было написано: «ШИФРА ЛИПШИЦ — МНИМАЯ БОЛЬНАЯ».

Шифра совсем пала духом и от бессилия призналась своей землячке из Биробиджана, Гене Гарновской, что ей не хочется жить. Геня насторожилась и вызвалась ее защитить, хотя понимала, что над ней лишь посмеются. Те, с кем она собиралась потолковать, были не прочь переспать с красивой докторшей и, конечно, не стали бы ей перечить. Раз докторша решила — симулянтка, значит — симулянтка! Между докторшей и лагерной «элитой» было полное согласие. И все-таки Геня выбрала удобный момент и зашла к начальнику по «культуре и воспитанию»(!), отборный мат которого был вершиной его собственной культуры и словесного творчества. Так вот это лагерное сокровище с расплющенным носом и тонкими губками, которое не только книги, но и газеты, наверное, не читало, когда увидело Геню, женщину с большущими черными глазами и сочными губами, чуть привстало и, заикаясь, проронило:

— А тебе-то, что тут понадобилось? Уж не русского ли захотела?

—  Об этом потом потолкуем, а пока одну бабу спасать надо!

—  И какую это бабу спасать надо?!

— Ту, что якобы больной прикинулась.

—  Она же сука, симулянтка!

— Она человек и вовсе не притворяется!

— Человек, говоришь, и не притворяется? Все вы притворяетесь, вражьи морды, а она, видишь ли, человек! Ты знаешь, кто в лагере человек?

— Да!

— И кто он?

— Ты!

— Я?!

— Конечно. В первую очередь, ты — человек, поэтому я и прошу: помоги!

— Ну, сука, ты даешь! Ну, уберу я ту ксиву, а платить-то чем станешь?

— Табачком!

— Этого добра у меня в кладовке столько, что на пять лет хватит. А мне бы такое, чтобы кровь в жилах бурлила... Усекаешь?!

Дальше шла сальная ухмылочка и непечатный текст.

— Я бы с охотой, да сам знаешь, занята, — и тут Геня машинально показала рукой на дверь другого начальника. — Пронюхает, что ты меня тут склонял, раздавит тебя, как вошь поганую. Лучше я при случае замолвлю за тебя доброе словечко. А баб у тебя и без меня навалом.

— Ну, стерва, твоя взяла, но при случае... должок вернешь, чтобы память была, мать твою так!

— Верну, верну! — буквально на ходу бросила Геня и поспешила к Шифре...

И «ксиву» сняли.

Геня Грановская была женой Финкельштейна, журналиста из газеты «Звезда Биробиджана». Вот только радость их была короткой. В тридцать седьмом Геня на десять лет угодила в лагерь, а ее муж — в тюрьму. Долгое время они ничего не знали друг о друге. А тут пришло письмо от мужа, он писал, что после пяти лет тюрьмы, его выслали в Казахстан, в город Акмолинск. Там он работал столяром и жил мыслью, что они снова будут вместе. Встретились ли они потом, Шифра не знала, как и не знала, куда подевалась Геня после очередного этапа...

В том же Красноярском лагере Шифра случайно наткнулась на Браху, ту самую, которая так «удачно продала» свой дом в Биробиджане. Но это уже была не та Браха с роскошными волосами и белыми, как молоко, зубами. Теперь она походила на старуху с потухшим взглядом когда-то живых серых глаз. Браха рассказала Шифре, что ее мужа расстреляли за шпионаж, что после службы в армии приезжал ее сын и три долгих дня кружил вокруг лагеря, но увидеться с матерью ему так и не дали... Больше о своей семье она ничего не знала.

В один из наших приездов в Кокчетав, уже с двумя детьми, мы снова виделись с Шифрой и Эстер. Шифра шила Максу демисезонное пальто из ратина, и он чуть ли не каждый день ходил к ней на примерку, больше всего для того, чтобы услышать желанное продолжение ее воспоминаний...

На столе, по соседству со швейной машинкой, стоял поднос с нашими южными гостинцами: яблоками, грушами и виноградом. Шифра, лаская взглядом эти дары природы, говорила, что лучшими фруктами в лагере были лишний сухарик да крутой кипяток.

Весной 1942 года большую группу заключенных из Красноярского края перебросили в один из лагерей Коми АССР, неподалеку от станции Котлас.

В бараке, где Шифра продолжала отбывать свой срок, были русские, украинки, кореянки, еврейки, но все они чувствовали себя единой семьей, забывая о национальности.

Здесь они вспахивали веками нетронутые земли, осушали болота, сеяли рожь, ячмень, выращивали картофель, работали на железной дороге, укладывая шпалы и рельсы.

В этом лагере Шифра близко сошлась с Раей Шнейдер, и они были как родные сестры. Раю арестовали в Биробиджане, куда она попала из Польши и где, как Шифра, отбывала срок по статье «за незаконный переход границы». В лагере Рае повезло: она работала дояркой на небольшой молочной ферме, расположившейся по соседству. Рая не только сама пила молоко, но, случалось, украдкой проносила в потайном карманчике юбки бутылочку с молоком для Шифры.

Однажды в лагерь пригнали новую колонну женщин и начали распределять по баракам. Среди них-то Шифра сразу же и приметила невысокую худенькую еврейку с броскими голубыми глазами. Шифра подозвала ее к себе, заговорила на родном языке и повела в свой барак, где рядом с ее нарами пустовало место. Это была тоже землячка, Эстер Дрибус, из небольшого польского городка, что возле Лодзи.

Эстер выросла в бедной семье, которая жила на то, что зарабатывал отец-портной. Но и этого едва хватало на хлеб да похлебку. Из двух братьев и пяти сестер Эстер была самая младшая. Ей не было и двух лет, когда умерла ее мать. Уже через год отец привёл в дом другую женщину и велел детям относиться к ней, как к родной матери. Но до родной матери ей было далеко: уже с первых дней она держалась с ними грубо, была сварлива, сурова, да и с отцом не всегда ладила. И дети, подрастая, покидали дом, лишь бы не видеться со злой и ненавистной мачехой. Из всех детей только Эстер осталась при отце.

В 1933 году, когда Эстер исполнилось двадцать семь лет, за ней начал ухаживать молодой человек, который очень скоро предложил ей свою руку и сердце. Эстер, не раздумывая, согласилась. Потом жених потребовал, чтобы сразу же после свадьбы они перебрались в Россию. Эстер и тут не возражала. Но как только они очутились по другую сторону границы, их схватили и посадили в тюрьму, где они провели добрых два года. Выйдя на свободу, муж предложил Эстер взять билет до Ташкента, где жил ее старший брат Шая, а сам пообещал приехать к ним через неделю. Эстер все так и сделала, вот только мужа она больше не видела... Спустя два года, в печально знаменитом тридцать седьмом, ее снова арестовали и на долгие десять лет отправили в лагерь.

При лагере открыли мастерскую по пошиву одежды для заключенных. Мастерской заведовал Яков Абрамович, на редкость порядочный и симпатичный человек, в подчинении которого находились заключенные со слабым здоровьем и инвалиды. Абрамович был их ангелом-спасителем, заботился о подопечных, подчас отдавая им свой скудный паек.

За все годы он никому не рассказывал, за что и как очутился здесь. Он просто жил по совести, стараясь делать людям добро, и ждал того дня, когда вернется домой к своей жене и сыну. Но близкие к нему люди догадывались, что прежде Абрамович занимал высокий пост и был очень заметным человеком. Даже став зэком, он не сломался, сохранив в душе сочувствие и сострадание к товарищам по несчастью.

Работала у него в мастерской и Шифра, одна из немногих, умевших шить. Однажды ей дали премию за хорошую работу — целых пять рублей! И хотя эти деньги тогда мало что значили, важно было, что премию получила заключенная, да еще из политических. Премию эту вручали публично и, помимо этого, прямо на сцене клуба награжденной был подан дополнительный обед. Под аплодисменты лагерников, смущенная Шифра с аппетитом «откушала» густую порцию наградной баланды.

Был в лагере земляк Шифры по имени Давидка: высокий и красивый, как артист. Он никак не мог свыкнуться с несправедливостью, которая царила вокруг, и открыто заявлял, что с заключенными обращаются, как с рабами, и кормят хуже собак. Кроме крамольных речей, Давидка еще наотрез отказывался работать на лесоповале — ведь он по специальности зубной техник, и ему надо беречь пальцы, как пианисту.

Давидку били, больше по рукам, бросали в карцер, не давали пить, есть, грозили вторым сроком. Ему бы промолчать, так нет же: он боролся за правду там, где этой правды днем с огнем не сыщешь.

В один из таких дней трое лагерных подонков-уголовников жутко избили Давидку, а потом хвастались в столовой, что теперь этого «жида» ни на одну бабу не потянет: они ему все поотбивали. А Давидка, в знак протеста, обрубил себе три пальца на левой руке, а валить лес все равно не ходил.

Когда при лагере открыли зубную поликлинику, о нем вспомнили и взяли туда на работу. Давидка ухитрялся работать без трех пальцев на руке, и только на женщин он уже больше не смотрел. Видно, те мерзавцы знали, что говорили.

— Неужели в лагере не нашлось человека, который наказал бы тех сволочей? — негодуя, спросил Макс Шифру.

— Одному из них все-таки отомстили так, что он потом инвалидом стал.

— И кто это сделал?

— Тойбеншлак.

Шифра замолчала, взглянула на часы, а потом, оторвавшись от швейной машинки, спросила Макса:

— Может, хватит о грустном?

— Боюсь, что не усну, пока не услышу о Тойбеншлаке, — ответил Макс.

И Шифра, как бы перелистывая страницы памяти, продолжала, нанизывая судьбу за судьбой, свой печальный рассказ...

Как-то Яков Абрамович познакомил Шифру с высоким и тощим молодым заключенным по имени Тойбеншлак и попросил, чтобы она срочно обучила его швейному ремеслу.

Тойбеншлак был родом из Минска, служил в армии. После окончания военного училища ему разрешили повидаться с родными, но возле самых дверей родительского дома арестовали, даже не позволив войти и обнять своих стариков.

Обычно с «военными преступниками» тогда долго не возились: их просто ставили к стенке. Но Тойбеншлака почему-то «пожалели» и на десять лет погнали в лагерь на строительство железной дороги в Коми АССР. Там он подхватил воспаление легких, после чего так ослаб, что едва волочил ноги, поэтому и попал в «хозяйство» Абрамовича.

Тойбеншлак оказался способным учеником, схватывал все на лету и вскоре запросто вырабатывал по две нормы в день. Шифра и Эстер подружились с ним, он стал им как родной, и они называли его своим младшим братом. Но вот перепуганный Тойбеншлак прибежал к Шифре в барак, отвел ее в сторону и взволнованным голосом шепнул, что его забирают на этап. Он умолял ее поговорить с Абрамовичем, чтобы его оставили в лагере. Но сделать это было уже поздно: этой же ночью Тойбеншлак ушел с этапом.

Долгое время Шифра и Эстер ничего не знали о своем названном брате, пока однажды им не передали записку от медсестры из другого лагеря. Медсестра писала, что Тойбеншлак умер у нее на глазах от очередного воспаления легких... Шифра и Эстер долго горевали о молодой жизни, срубленной под корень ни за что...

— Но как вы узнали, что именно Тойбеншлак отомстил за Давидку? — допытывался Макс.

— В записке от медсестры упоминалось, что Тойбеншлак перед смертью очень жалел, что не успел «рассчитаться с двумя оставшимися негодяями», которые сделали инвалидом Давидку.

Как-то Шифре передали, что в лазарете ее спрашивал больной по фамилии Файер. Шифра подумала: не муж ли он Хавы Файер, ее землячки по Биробиджану, тот самый австриец, что когда-то мечтал стать отцом пяти мальчиков и пяти девочек?! Знал ли он, что его жена родила в лагере мальчика Георгия, которого потом отобрали, а саму Хаву угнали на этап, и следы ее затерялись.

Думая о том, что она скажет Файеру, и, прихватив пару сухарей, что берегла на черный день, Шифра в смятении отправилась в лазарет. Ее подвели к исхудавшему до костей больному с серым лицом и посиневшими сухими губами. Она кивнула ему, мол, это я, Шифра из Биробиджана, потом, придвинув табурет, присела, поглаживая его холодную руку. Файер с трудом прошептал: «Меня сильно били, морили голодом...»

На другой день Шифра снова поспешила к нему, пряча за пазухой бутылочку молока. И — окаменела, услышав, что еще ночью Файера не стало...

Потом шел рассказ о двух сестрах: Полине и Аде. В семье их было пятеро: двое братьев и три сестры. Когда-то они эмигрировали из Польши в Белоруссию.

Полину и Аду арестовали. В ту же ночь забрали и братьев: младшему дали десять лет лагерей, а старшего — расстреляли. Третью сестру почему-то пожалели и оставили присматривать за старыми, больными родителями.

Ада была не замужем, дожидалась принца: умного, обязательно высокого и красивого. Но вместо него за ней явились трое, вот только повели они ее не в ЗАГС, а к печально знакомому «черному воронку». В лагере Аде, можно сказать, повезло: ее не посылали в лес. Прекрасная портниха, она шила женам начальников, что жили при лагерном поселке. За свою работу Ада брала продукты и деньги, думая, что они еще ей пригодятся.

Полина была замужем за инженером Авкиным из Смоленска. У них росли два славных мальчика. Первые годы в лагере муж присылал ей посылки и полные любви письма. Хлопотал, обращался в разные инстанции, чтобы пересмотрели «дело» его жены. И вдруг — непонятная тишина.

Полина была настолько яркой и красивой женщиной, что лагерное начальство оставило ее «при себе», в конторе, в надежде, что она кого-нибудь из них предпочтет. Но тронуть ее не решались, слишком велика была ее любовь к мужу, которому можно было только позавидовать.

Работая в конторе лагеря, она составляла деловые письма: уж больно хорошо у нее это все получалось. Обращались к ней и заключенные с просьбами: кому помочь разыскать детей, кому родителей, а кому написать самому прокурору...

Но однажды Полина получила письмо от своей подруги. Подруга, извиняясь, рассказывала, что старший сын Полины погиб на фронте, а муж — женился. Убитая горем Полина сникла, ушла в себя, мало с кем разговаривала, все пыталась понять, что же произошло, ведь они с мужем были так счастливы и вдруг — такое предательство! Со смертью старшего сына она как-то смирилась: погиб на войне, защищая Родину, — это понятно. А позже она смирилась и с мужем, которому, вероятно, надоело ждать жену, отбывавшую срок в лагере. Но как ей быть теперь, с младшим сыном, для которого она стала чужой и ненужной? На этот вопрос у Полины не было ответа...

Запомнился Шифре и еще один человек, тоже ее земляк, по фамилии Касталинский. Он был из Варшавы, по долгу службы часто приезжал в Москву, где совершал сделки по закупке меха.

Арестовали его в тридцать седьмом году, когда он в очередной раз приехал за товаром. Во время допроса Касталинский настаивал, чтобы ему разрешили связаться со своим посольством в Москве. Но такой роскоши ему не позволили. А когда в Польше узнали, что в Москве арестовали их гражданина, началась официальная переписка. Но пока она тянулась, в мире разыгралась Вторая мировая война: и уже ни Польше, ни России не было дела до какого-то Касталинского.

Касталинский нравился женщинам: высокий, стройный, лет пятидесяти, с веселыми карими глазами, очаровательной улыбкой и к тому еще остряк и великолепный рассказчик  на идиш или по-польски. Но из всех женщин он больше всего симпатизировал поварихам, особенно Тоне Шварц, заведующей кухней. Стоило ему рассказать удачную шутку или какой-нибудь смачный анекдот, как добрые поварихи, весело смеясь, незаметно наполняли его котелок добавочной порцией жидкой баланды. Именно этого Касталинский и ждал.

После лагеря Касталинский он как иностранец вернулся в Польшу, но ни жены, ни двух своих детей, увы, не нашел: они погибли в печах Освенцима и Треблинки.

Рива Вайнер приехала в Биробиджан из Польши с мужем и тремя мальчиками поднимать Еврейскую автономную область. Но в тридцать седьмом ее мужа обвинили в шпионаже и расстреляли. Ее как члена семьи «врага народа» на десять лет отправили в лагерь, мальчиков, конечно же, — в детский дом.

В лагере поговаривали, будто Рива тронулась. На работу ее не посылали, вот и шаталась она по лагерю, приставая к каждому с вопросом: где ее мальчики? Когда про эту «чокнутую» узнала Полина, то разослала запросы по разным детским домам. Потом Полина страшно обрадовалась, когда из барнаульского детдома сообщили, что мальчики Ривы Вайнер находятся там. Рива ожила, она писала мальчикам письма, обещала им скоро свидеться, а когда ей сообщили, что они бежали из детдома, слегла — и больше уже не встала...

Однажды Шифра прослышала, что с этапа сняли заключенного по фамилии Веберлис и поместили в лазарет. Она решила, что это, должно быть, муж Голды Веберлис, ее землячки по Биробиджану и подруги по красноярскому лагерю. Шифра кинулась в лазарет. На топчане лежало нечто отдалённо напоминающее тень человека. Это и был муж Голды, который уже не мог даже говорить. Он умер в ту же ночь во сне.

Спустя годы, когда Шифра отыскала Голду, она так и не смогла рассказать подруге, что видела ее мужа в последний день жизни. Просто не хотела, чтобы новая боль еще раз прошлась по ее израненному сердцу.

Соседками по нарам Шифры и Эстер были Тамара Саланская и ее подруга Анна. Тамара попала в лагерь из Москвы. Она была красивой блондинкой с голубыми глазами и чудесной улыбкой. Но ее нары обычно пустовали: она прекрасно пела и часто разъезжала с концертной группой артистов из заключенных по разным лагерям Сибири. А когда возвращалась в свой барак, то обязательно привозила гостинцы: по два кусочка сахара и по сухарику — Анне и соседкам, Шифре и Эстер.

Анна была не из простой семьи. Отец ее, русский, профессор, преподавал в Московском университете, а мать, еврейка, писала стихи и переводила даже Хаима Нахмана Бялика.

Анну выдавал необыкновенный блеск больших черных глаз, а ироническая улыбка придавала ее лицу особую симпатию. Анна была замужем, муж ее работал в газете «Известия».

В ту ночь ее арестовали вместе с отцом, а мужа не тронули. Он продолжал работать в газете, аккуратно писал ей, присылал посылки. В Москве остались мать и младший брат Ани. Из-за возраста его не брали на фронт, и он вместе с такими же подростками во время бомбежек сбрасывал с крыш фугасы и тушил пожары. Мать сходила с ума от страха за своего сына и, не выдержав, наложила на себя руки.

Анна, получив это сообщение, замкнулась и мало с кем разговаривала. В один из таких дней ее вызвали в кабинет начальника лагеря, где с ней побеседовал молодой человек в штатском. Сразу было ясно, кто он. Он предложил ей стул, папиросу и поинтересовался, что пишут из Москвы. Анна промолчала, а человек в штатском как бы невзначай проронил, что его «контора» предлагает ей докладывать, о чем говорят, о чем толкуют заключенные в бараке. Анна знала, если откажет, ее ждал новый этап или худшее...

— Идите и решите! — приказал особист, закуривая папиросу.

Бледная, как стена, Анна вернулась в барак и тихонько рассказала обо всем Шифре. Потом ее вызвали снова... Больше Анна в барак не вернулась...

Шифре запомнился еще учитель из Биробиджана по фамилии Штайн. Он был так слаб, что его сразу же направили в барак для инвалидов. Не успел Штайн переступить порог, как тут же поинтересовался:

— Евреи есть?

— А тебе зачем? — послышался голос и з глубины барака.

— Мне нужно десять человек для молитвы.

И новичку дали понять, что евреев в лагере больше, чем заповедей в Торе.

Своим появлением Штайн сразу же покорил всех: он всегда шутил, на ночь читал по памяти Евгения Онегина или пересказывал «Войну и мир» Льва Толстого. Штайн спорил с философией Толстого: бьют тебя по правой щеке, подставляй левую. Так было и в лагере, никто не смел вмешиваться, все боялись и терпели. Но Штайн с этим не соглашался.

Долгие годы он ничего не знал о своей жене Саре с дочерью. Все та же Полина довольно легко отыскала семью Штайна и даже передала ему открытку, где было только два слова: «Любим и ждем!» Штайн повеселел, а тут еще ему убавили срок на целых два года. И Штайна коллективно стали собирать в дорогу: в лагерной мастерской ему, не без ведома Якова Абрамовича, сшили костюм из грубой кусковой ткани, подобрали рубашку, нижнее белье и совсем новенькие брезентовые ботинки.

Потом от Штайна пришло письмо, что дома его встретили «по-царски», что живет он теперь, как во сне, и желает, чтобы и его друзья по лагерю как можно скорее оказались в такой же чистой и теплой постели...

В тот майский, памятный день сорок пятого года в лагере вдруг прозвучала долгая сирена. Заключенные подумали: пожар (!) — и, выбежав из своих бараков, застыли в недоумении. Вокруг не только пожара — дыма не было. Что же случилось? Им было велено быстро идти в столовую, где их уже ждал начальник лагеря. Они были поражены, увидев его счастливое выражение лица и радость, которой он весь светился:

— Германия пала! Победа! — выпалил он, обращаясь к заключенным, и даже назвал их «товарищами», добавив, что теперь жизнь в лагере станет лучше...

Бригадир пошивочного цеха киевлянин Яша Зусман, бывший директор швейной фабрики, после Абрамовича считался вторым номером в лагерной мастерской и единственным профессионалом по пошиву одежды. Он и Шифру научил шить так, что она потом выполняла даже индивидуальные заказы, за что получала махорку, которую меняла на кусок хлеба. Яша сидел не за политику, не по 58-й статье. Когда-то на его фабрике случилось воровство. Директору и администрации досталось за недосмотр по десять лет лагерей: всем поровну, без обиды!

После Дня Победы Яша Зусман вскоре очутился на свободе и уехал в родной Киев в надежде разыскать хоть кого-нибудь из своей семьи. Но, увы, ни жены, ни дочери, ни сына он уже там не застал: соседи по дому объяснили убитому неожиданным горем Яше, что все они теперь... в Бабьем Яру. Он еще пару дней потерянно бродил по городу, пытаясь найти какую-то работу, но его никуда не брали: то ли не внушал доверия, то ли в тогдашнем разрушенном Киеве не было работы, и Яша, которому некуда было притулиться, добровольно вернулся в свой лагерь. Только теперь узнать его было нельзя: постарел, осунулся и так отощал, что лагерная фуфайка висела на нем, как на вешалке. Ему посочувствовали и взяли на работу в тот же пошивочный цех, но теперь уже  вольнонаемным.

Спустя пару месяцев, когда заключенные уже спали, в лагерь неожиданно нагрянули солдаты с автоматами и учинили обыск по баракам. Не обнаружив ничего из того, что они так усердно искали, солдаты увели с собой небольшую группу заключенных. Потом выяснилось, что в лагере завелась шайка воров, которая в одну ночь очистила склад готовой одежды в пошивочной мастерской. Но больше всего заключенных поразило, что среди воров оказался и Яша Зусман.

Когда случилась эта трагическая история, Яков Абрамович уже покинул лагерь, став свободным человеком. Семье о себе он не сообщил: хотел нагрянуть неожиданно. Но, когда он постучал в дверь родного дома, жена его даже на порог не пустила, а через дверь сказала, чтобы больше не появлялся, если не хочет навредить своему сыну. К тому времени, как выяснилось, она жила с другим человеком и даже стала матерью еще двух детей. Но об этом она не осмеливалась сообщить мужу лагерь, и тем сейчас был удар горькой правды для Якова, все годы так стремившегося вернуться к своей семье...

Абрамович тяжело заболел. Он лежал в больнице, когда получил письмо от Шифры, где она рассказывала ему о дальнейшей судьбе Яши Зусмана. Абрамович не сразу поверил, что его бригадир, Яша Зусман, к которому он относился, как к сыну, мог скатиться до воровства. Но об этом ему написала Шифра, а ей он верил как себе. В последнем письме Абрамович писал: «Жить мне осталось недолго, нет у меня и капельки надежды. Мне легче было бы умереть, если бы ты, Яша, врезал тогда подонку, болтавшему, что «жиды и в лагере нашли себе теплое местечко», или придушил хотя бы одного из негодяев, которые изувечили Давидку, а потом бросили умирать в карцер. Это было бы по справедливости, но ты позарился на чужое... вместо того, чтобы завести новую семью и сохранить память о погибших... Как жаль, Яша».

То письмо читали всему лагерю, и многие плакали, вспоминая добрым словом Якова Абрамовича. Ну, а Яша Зусман получил еще один срок... и вскоре умер.

Обычно заключенных после лагеря высылали на поселение в Казахстан или Сибирь. А те, кого ждали дома, обязаны были представить в администрацию лагеря письмо от родственников, что они не возражают приютить их у себя. Случалось, что не все находили своих близких: кого убила война, кого разбросала жизнь...

Бугурусланский архив, куда стекались сведения чуть ли не со всей страны, затопили письма и запросы. Написала туда и Эстер, и через месяц-два ей ответили, что один ее брат живет в Самарканде, другой — в Москве, а ее сестра Гутя — на Алтае, в Ольговском районе, в селе Великий Октябрь. И Эстер с радостью обратилась к ним. Брат из Самарканда даже не ответил, брат из Москвы написал, что охотно принял бы свою младшую сестренку, но его убогая каморка слишком мала. И только Гутя из захудалой деревушки Великий Октябрь, согласилась взять к себе Эстер и даже ее подругу Шифру Липшиц.

— Рая Шнейдер, например, — продолжала Шифра вспоминать о своих товарках, — та, что подкармливала их бутылочками молока, после лагеря никуда не поехала, ибо ничего хорошего ее нигде не ждало. Она осталась в поселке неподалеку, ее взяли на работу в теплицу, да еще выделили квартирку из двух комнатушек. Со дня на день Рая ждала свою дочь и продолжала разыскивать сына, недавно сбежавшего из детского дома.

Шифра тяжело вздохнула, отложила в сторону шитье и бодро спросила Макса:

— Не устал? Если нет, то сначала я заварю свежий чай, а у Эстер, обрати внимание, припрятано какое-то печенье для таких гостей, как ты. Давай, попьем чаю, отдохнем, а потом вернемся к нашей эпопее с Гутей...

Гутя, сестра Эстер, жила в глухом алтайском селе замкнуто и одиноко. Ее мужа убили на войне, там же погиб и единственный сын. Вот и обрадовалась Гутя, когда увидела на пороге своей избушки родную душу, младшую сестренку Эстер, которую с трудом узнала. Но радость была недолгой, и уже через пару дней началось разочарование. Гутя поняла, что за десять лет в лагере Эстер ничему не научилась, даже шить не умела. Вот и выговаривала она сестре, что от нее одни убытки, заглядывала ей в рот, считая, сколько ложек каши та съела за обедом.

Эстер терпела и молча сносила обиды, но Шифре все же написала, что ей у сестры, без Шифры так «хорошо», что она, не задумываясь, сбежала бы назад в лагерь. А Шифра, хотя и поняла намек, все равно после лагеря подалась туда, где ждала ее Эстер.

В лагере Шифра и Эстер были в приятельских отношениях с Олей Булавиной из Хабаровска. Оля хлопотала по дому, растила двух своих малышей, а ее муж заведовал продуктовым складом в ресторане и содержал семью. Но в тридцать седьмом его посадили якобы за растрату, а Олю на десять лет отправили в лагерь. В лагере ей доверили бригаду из воровок, проституток и прочей уголовной сволочи. В бригаде бойкую и деловую Олю считали своей, потому что была не из политических. Но Оля как раз больше тянулась к ним, защищала и отстаивала их, если кто-нибудь из ее подопечных хамил им и унижал...

Теперь Оля возвращалась в Хабаровск к дочери и надеялась повидать сына, который сидел в тюрьме за кражу после побега из детдома.

Шифра с Олей ехали в одном поезде до Свердловска, где должны были сделать пересадку. В Свердловске их поезд опаздывал, и они устроились в зале ожидания. Но через пару часов их оттуда выгнали, затеяв уборку, а на дворе снег и мороз за тридцать. Но никого это не интересовало...

В вагоне, куда Шифра с Олей с трудом протолкнулись, было ужасно душно, грязно, пахло потом и табаком. Но тут к ним протиснулся высокий, худой и уже немолодой мужчина по имени Курт. Он был из того же лагеря, что и женщины. Ему, как и Шифре, надо было в Рубцовск.

Шифру, насквозь простывшую в своих брезентовых тапочках, лихорадило, и Оля, прежде чем сойти на какой-то промежуточной станции, отдала ей свои единственные зимние сапоги, которыми очень дорожила, а взамен взяла ее никуда не годные тапочки. И еще она просила Курта присмотреть за Шифрой, которая уже третий день металась в жару; если об этом узнает кондуктор, ее снимут с поезда как заразную больную. Курт накрывал Шифру своей телогрейкой, прикладывал мокрое полотенце к ее голове, давал аспирин, который выменял на свой табак. Эти простые люди, немец и русская, оказались гораздо добрее и сердечнее Гути, с которой Шифре еще предстояло познакомиться.

Курт и еле живая Шифра, сойдя с поезда в Рубцовске, хотели переночевать на постоялом дворе. Но Курт сильно сомневался, что их туда пустят. На каком-то пустыре их догнал человек в рабочей одежде. Они подумали, что он с тракторного завода, про который были наслышаны еще в лагере. Курт сразу заговорил с ним по-немецки, а Шифра удивилась: как он узнал своего, по какому признаку? А потом подумала, что и евреи также с одного взгляда определяют своих и протягивают друг другу руку помощи.

Человек по имени Роберт, пошептавшись о чем-то с Куртом, повел их к себе домой. Шифра из последних сил плелась сзади, надеясь попасть в какой-нибудь теплый угол, где можно упасть и уснуть. Вокруг не было видно никаких построек, и она осторожно спросила у своих спутников, куда они идут? Оказалось, что поблизости находился целый поселок высланных немцев, которые жили в землянках, похожих на бункеры.

Семья Роберта жила в бункере из двух убогих комнатушек с русской печью, на которой, как успела заметить Шифра, уже спали трое малышей. Роберт объяснил своей жене Марте, что за люди с ним. Она накормила их картошкой в мундире, напоила чаем, да еще добавила каждому небольшой ломоть хлеба. Шифра ела, и слезы благодарности душили ее. Пока они ели, Марта рассказала им о трагической судьбе немцев Поволжья, сосланных в Сибирь, затем приготовила два мешка с соломой по разным углам комнаты, и гости, упав на них прямо в одежде, забылись тяжелым сном.

На другое утро Курт отправился по своим делам, а Шифра только на третий день была в силах выбраться на улицу, где она тут же обратилась к пожилой женщине с просьбой показать ей дорогу к постоялому двору. Женщина вывела Шифру на дорогу и предупредила, что хозяйка постоялого двора — стерва и ненавидит жидов. Но Шифру это мало трогало. За десять лет в лагере она и не таких видала.

На постоялом дворе Шифра познакомилась еще с одной женщиной и ее десятилетним сыном. Оказалось, что и им нужно в ту же деревушку. От них-то Шифра узнала, что машины пока туда не «ходють» из-за дороги, заваленной снегом, и что якобы дня через три в ту сторону отправится грузовик с бочками нефти. Шифра, чтобы не прозевать машину, попыталась «забить» койку на эти дни на постоялом дворе. Грузная, с прокуренными желтыми зубами, хозяйка двора сидела на старом топчане и, словно купчиха, спокойно распивала чай с сахаром вприкуску. Увидев бедную еврейку, она с презрением бросила:

— А ну-ка вон отсюда!

— Я заплачу! Вот деньги!

— Я тебе так заплачу, что жить не захочешь!

Шифра могла бы возразить, а то и вмазать по этой хамской физиономии, но перетерпела: не хотела из-за этой сволочи снова очутиться на нарах. Она вернулась к Роберту и Марте и рассказала о стычке с хозяйкой постоялого двора. И эти добрые люди в один голос предложили Шифре остаться у них на это время.

Через три дня, а именно 11 октября 1947 года, Шифра и женщина с мальчиком, что тоже ехала в эту деревушку, чуть ли не на коленях упрашивали шофёра грузовика подбросить их хотя бы до районного центра Угли. А оттуда они как-нибудь сами доберутся до Великого Октября. Шофер немного побрыкался и сдался. Он аккуратно расставил бочки с нефтью по обеим сторонам кузова, туго закрепил их проволокой, чтобы не болтались, настелил соломы, а потом только велел своим пассажиркам забраться под брезент, а мальчика взял в кабину. Машина тронулась. Проехав километров тридцать, шофер остановился возле дома на отшибе какого-то села. Там их напоили чаем, а затем они снова двинулись в путь.

В Углях шофер предложил своим пассажирам расплатиться за проезд с «местным комфортом».

— Сколько? — спросила Шифра.

— Сколько не жалко.

— У меня только тридцать рублей, — призналась Шифра.

— Маловато, — улыбнулся шофер.

Тогда Шифра развязала свой узел и предложила шоферу самому выбрать что-нибудь из ее вещей, которые она везла в подарок Эстер и ее сестре Гуте. Но мужчина лишь спросил:

— Ты оттуда?

Шифра опустила глаза и смахнула слезу со щеки. Шофер ничего не взял с нее, он вернул ей узелок и тихо произнес:

— Да поможет тебе Бог.

До Великого Октября было километров восемь. Попутчица Шифры надумала заночевать у своих знакомых в Углях. А Шифра решилась идти пешком. Но тут ей подсказали, что в ее деревушку ежедневно отправляются сани с почтой. Шифра — на почту, к старику-почтальону, и ни на шаг от него: мол, возьми, не дай женщине замерзнуть в дороге.

— И далась тебе та деревушка.

— Там меня ждут.

— А платить, чем будешь?— пробурчал старик, постепенно уступая.

И Шифра показала ему свои вещи, все свое добро…

— Так они нынче и медяка не стоят.

— Тогда возьми это...— и она протянула старику совсем еще новенькие домашние тапочки на меху.

Старик, как бы прицениваясь, повертел тапочки в руках и, удовлетворенно крякнув, вложил их в широкий карман тулупа. Но уже по дороге, когда Шифра рассказала ему, кто она и к кому едет, он, остановившись, отдал ей тапочки и свой узелок с куском черного хлеба, двумя печеными картошинами, луковицей и головкой чеснока, которые он обычно брал с собой в дорогу. Шифра только успевала удивляться доброте и сердечности простых людей, которых не испортили ни власть, ни время.

Эстер буквально заплясала от радости, когда Шифра показалась в дверях, что сразу же не понравилось Гуте. За столом, во время ужина, Шифра мгновенно убедилась, что Эстер была права, когда писала, что ее сестра — скряга. Где-то в глубине души Шифра понимала Гутю: без мужа, без сына, живет за счет того, что меняет свои вещи на муку да картошку, а тут еще они свалились ей на голову. Гутя поставила на стол миску с кашей, и как только голодная Шифра тянулась к ней, Гутя тут же придвигала кашу к себе. Это выглядело как издевательство, хотя Гутя, вероятно, хотела лишь показать, как они зависят от нее и кто в доме хозяин. И тут-то Шифра пожалела, что не послушалась тогда Марту из Рубцовска и не пошла на тракторный завод, куда брали на работу людей из заключения.

Шифра и Эстер очень скоро сошлись на том, что им надо убираться от Гути. Вот только куда? И начал они с того, что заглянули к соседке, вдове Марфе, и попросили ее подыскать им уголок. А Марфа возьми да и скажи, что они хоть сегодня могут перебраться к ней.

У Марфы была такая же убогая избушка, что и у Гути. Мужа ее убили на войне, а сама она осталась с тремя детьми. Семья Марфы жила на похлебке, картошке и хлебе. Шифра и Эстер, согнувшись и нещадно мучаясь, спали на широком, коротком сундуке, а утром не было у них косточки, которая бы не ныла. В этом сундуке хранился у Марфы старый «Зингер» — допотопная швейная машинка. Она-то и стала, благодаря Шифре, их общей кормилицей. Теперь Марфа ходила по соседям, рассказывая, что к ней из города приехала портниха и за работу она берет, кто что даст. Поначалу к ним в дверь постучала продавщица из местного магазинчика. Шифра целиком переделала ей старенький костюм, и он теперь выглядел как новый. На этом Шифра заработала пачку соли, булку хлеба, кулек муки и ведро картошки. Потом были еще заказы... Даже Гутя кое-что из своих вещей принесла на переделку, и Шифра сделала ей все бесплатно, «в счет расчетов». Ведь ничего нового там никто не покупал уже много лет. Даже простого мыла с начала войны в этой глухомани не видели, а стирали и мылись щелоком.

Шифра и Эстер получили как-то письмо от подруги по лагерю, Сары Биглайзен, с которой переписывались. Оно и решило их дальнейшую судьбу.

После лагеря Сара Биглайзен подалась в Самарканд. Но в том городе она не прижилась, бедствовала, страдала и уже, было, собралась в Великий Октябрь, к подругам. В поезде, что увозил ее из Самарканда в Сибирь, Сара познакомилась со своей тезкой — Сарой Сегаль из Рубцовска. Сара Сегаль сразу поняла, что перед ней своя, бездомная еврейская женщина. Она зазвала ее в купе, угостила лепешкой, котлетой и сладким чаем.

Сара Биглайзен уже не помнила вкус этих яств и не решалась подойти к столику, хотя была страшно голодна, стесняясь своих лохмотьев и драной обуви. Но новую знакомую это, казалось, вовсе не смущало: она заставила Сару поесть и рассказать о себе...

Когда они прибыли в Рубцовск, Сара привела бедную женщину к себе домой, потом отправилась с ней в баню и, не брезгуя, помогла отмыться и отбиться от полчища вшей, терзавших несчастную. Позже, уже вечером, она познакомила Сару со своей семьей и близкими друзьями, которые помогли ей не только с работой, но и с общежитием при тракторном заводе. Они же обещали помочь и ее подругам из деревушки Великий Октябрь.

И Сара Биглайзен, нашедшая наконец тихую гавань после всех мучений, написала обо всем Шифре и Эстер. И те сразу же загорелись перебраться в Рубцовск и как бы издалека завели разговор об этом с Марфой. А та в слезы:

— Чем это я вас огорчила, что вы покидаете меня, хоть до весны побудьте, пока снег сойдет с дороги и машины пойдут. Вы что, пешком? Туда же верст восемьдесят!

Но убедившись, что это серьезно, Марфа не стала их больше удерживать, даже помогла собраться в дорогу, притащив откуда-то салазки и веревку, чтобы перевязать поклажу.

В то раннее утро, когда женщины оставили Великий Октябрь, валил снег и дул холодный ветер. До опушки леса их проводила Марфа, там они постояли, поплакали и расстались, как сестры.

Уже километров через тридцать Шифра и Эстер почувствовали, что больше не могут двигаться. Они оттащили в сторонку салазки с поклажей, собрали хворост (благо, этого добра тут хватало) и развели небольшой костер. Растопив в котелке снег, они выпили по пару кружек кипятка и, подкрепившись сухарями, заставили себя встать и идти дальше по замерзшей, унылой дороге.

Ближе к ночи женщины разглядели одинокий домик, из трубы которого вился манящий дымок. Они повернули прямо туда. В домике жил лесник, он еще издали приметил их, помог забраться в его теплые «хоромы», выложил на стол печеные картофелины, сухари, напоил их чаем, заваренным на каких-то сушеных ягодах, и оставил переночевать.

Утром лесник накормил своих гостей даже кашей из отрубей, дал им с собою по сухарю, оттащил салазки на дорогу и объяснил, как идти, чтобы не заблудиться.

Шли они долго, а Рубцовск, как нарочно, не показывался. Понемногу темнело, все еще сыпал снег, они уже прилично устали и продрогли, хотели разжечь костер, чтобы переждать до утра. Но тут им почудились голоса, они прибавили шаг и вскоре разглядели силуэты людей, копошившихся возле трактора с прицепом. Женщины бросились туда и стали слезно умолять тракториста, чтобы он взял их с собой до Рубцовска.

— Сто рублей! — отрезал тракторист.

— Таких денег у нас нет, — воскликнула Шифра и протянула ему кошелек: — Это все, что есть.

Тракторист, взглянув на их гроши, усмехнулся — и ничего не взял.

— Ладно, — сжалился он, — полезайте на прицеп, пока совсем не околели.

В Рубцовске тракторист подбросил своих замерзших попутчиц к постоялому двору. Шифра молила Бога: только бы не было там прежней стервы, хотя на этот раз она чувствовала себя гораздо увереннее. Вместе с Эстер они потоптались у входной двери и замерли не дыша: из приоткрытой двери несло теплом. Молоденькая дежурная, увидев двух съёжившихся от холода женщин, предложила им войти. Шифра и Эстер, не веря своим ушам, тут же зашли в теплую комнату и попросились на ночлег только до утра. Дежурная оказалась милой и доброй девушкой, она согрела их чаем и подыскала место, где можно было бы вытянуть ноги.

Тогда, уже на другой день, Шифра и Эстер оказались в доме, где их уже ждали. Дверь маленькой квартирки им открыл старик с седой бородой и приветливой улыбкой. Это был Авраам, отец Сары Сегаль. Старик сразу же угостил их пшенной кашей, напоил чаем, они же, смущаясь и страдая от своего внешнего вида, выяснили, где находится баня, и попросили Авраама одолжить им кусочек мыла и расческу, деликатно объяснив, что в их деревне этих вещей не найти.

Чистые, довольные, они вернулись в этот гостеприимный дом и были удивлены тем, сколько людей собралось в этих двух комнатках. Бросился им в глаза стол, накрытый белой скатертью, за которым уже сидели гости и вся семья Сары Сегаль, маленькой, худенькой женщины с короткой стрижкой и большими черными глазами. Ее муж, Михаэль, мужчина лет сорока, плотный и широкий в плечах, обнимал своих двух детей-школьников, прижавшихся к нему. Нашлось место и Саре Бельгайзен, и Шифре с Эстер.

Всего несколько часов назад Шифра и Эстер ощущали себя такими несчастными, одинокими, никому не нужными, выброшенными из жизни жестокой судьбой. А тут их как бы затопило теплом и уютом: такая необъяснимая аура доверия и понимания витала в этом доме. Шифра обратила внимание, что мужчин в комнате десять, и все они (страшно подумать) — в кипах на голове! «Боже мой, это же миньян, десять мужчин, необходимых для молитвы, — поняла Шифра. — Вот-вот зайдет шабат, святая суббота! На столе, правда, нет халы, праздничной субботней еды, даже свечи не зажжены, но все каким-то образом пронизано ожиданием святого дня».

Как будто прочитав ее мысли, все десять мужчин вознесли вечернюю молитву Богу! Затем хозяин дома, Авраам Сегаль, произнес благословение субботе на языке наших предков, иврите, хотя в доме все говорили на идиш.

Шифра и Эстер были потрясены! Четверть века эти женщины ни разу не слышали этой молитвы, будучи полностью оторванными от национальных корней. А теперь они на миг как бы перенеслись в свое далекое, бедное детство, где в родительском доме каждую субботу звучали эти святые слова. Но кто бы мог подумать, что здесь, в далекой Сибири, в это ужасное время нашлись такие смельчаки, такие евреи, которые, не боясь, хранят традицию и веру! Этот дом во всех смыслах был маленьким островом национального спасения, здесь старались приютить своих страждущих  братьев и сестер.

Среди гостей выделялся Зиновий Абрамович Ясноградский, человек лет семидесяти, но моложавый, стройный, с искрящимися темно-карими глазами и подкупающей улыбкой. Работал он на тракторном заводе, занимался подбором кадров. Он-то и нашел Шифре и Эстер работу, да еще добыл комнатушку в заводском общежитии.

Эстер следила за порядком и чистотой складских помещений завода, а Шифра, как человек с дипломом учителя, занималась учетом заводской продукции.

Но это хрупкое затишье с надеждой на какое-то будущее длилось недолго. Уже в конце сорок восьмого года кому-то в Кремле, за красной зубчатой стеной, взбрело в голову снова взяться за тех, кто слишком «задержался» на воле и кого не мешало бы вернуть назад в лагеря. И на несчастную, послевоенную страну снова опустились тучи страха и недоверия...

Из рубцовских подруг Шифры и Эстер первой пострадала Геня Гринберг. Она уже отсидела десять лет в лагере, а, выйдя на свободу, приехала в Рубцовск и стала работать вместе с ними на тракторном заводе.

До лагеря Геня была замужем за хорошим, как ей казалось, человеком и имела двух славных детей. Но как только суд признал ее «врагом народа», муж тут же отказался от Гени, забрал детей и переехал в другой город, подальше от позора.

На заводе Геня познакомилась с одиноким и приятным мужчиной, бывшим инженером, отсидевшим десять лет, от звонка до звонка, в архангельских лагерях. Он жил в заводском общежитии, без жены, которая тоже, еще в зале суда, публично вычеркнула его из своей жизни. Гене нравился этот умный, тихий и добрый человек, они поженились и были счастливы. Но в сорок девятом году снова пришла нежданная беда: его повторно осудили и бросили в тюрьму. И Геня осталась одна...

Жизнь Шифры и Эстер начала понемногу налаживаться, у них была работа и кров. И вдруг Эстер вызвали в энкавэдэ. Дрожащая и перепуганная, Эстер едва выдавила из себя, что уже отбыла в лагере десять лет.

— Приказом прокурора вы, гражданка Дрибус Эстер Соломоновна, арестованы! — таков был безжалостный ответ.

Эстер не закричала, не заплакала, не проронила ни звука, она как бы застыла в шоке, не в силах шелохнуться. Когда убитую горем Эстер выводили из кабинета следователя, туда бурей ворвалась Шифра.

— Почему?! — кричала она. — Вам мало тех десяти лет, что она уже отсидела ни за что. Посмотрите на нее, зачем она вам снова нужна в лагере! Слабенькая, больная, ничего не понимающая в политике, она ни читать, ни писать по-русски не умеет! Если берете ее, возьмите и меня, ведь я такая же «преступница», как и она!

— Это еще что такое? Кто такая? — оборвал ее возмущенный следователь.

— Я Шифра, Шифра Липшиц, подруга Эстер Дрибус.

— Что вам здесь надо, гражданка?

— Я хочу, чтобы вы и меня посадили вместе с Эстер, без меня она пропадет.

— Здесь решаем мы, гражданка Липшиц. Советую вам не торопиться. Мы учтем ваши пожелания, не беспокойтесь, идите пока, — съязвил надменный следователь.

На крыльце Шифра еще успела увидеть, как Эстер сажали в «черный воронок». Не понимая, что делает, она бежала за машиной и отчаянно кричала: «Возьмите и меня! Возьмите и меня!» И только когда чьи-то руки крепко обняли ее за плечи, Шифра остановилась — и зарыдала...

А тем временем людей забирали прямо с места работы, и на заводе к этому уже привыкли. Обычно это проходило по отработанному сценарию: трое «черных вестников» неожиданно возникали на пороге цеха, обводя всех холодным стальным взглядом, как бы прицеливаясь к очередной жертве. В цехе наступала гнетущая, напряженная тишина ожидания. Разумеется, «вестники» знали, за кем пришли, но им было важно оставить у людей после себя чувство ужаса и страха. Завод, подобно тонущему судну, все глубже погружался в давящую тоску ожидания очередного ареста.

Как-то Шифру навестила Наташа Крюкова с дочерью. Они работали вместе на заводе, и сейчас, краснея и смущаясь, Наташа просила Шифру потесниться и уступить им угол, который раньше занимала Эстер. Шифре было так одиноко, что она не возражала, напротив, даже обрадовалась.

В тридцать седьмом мужа Наташи Крюковой, офицера Красной Армии, расстреляли как «врага народа». Наташу два года продержали в Бутырке, а затем — восемь лет в лагере.

В сорок седьмом она освободилась и сразу же бросилась искать свою дочь Машеньку, с которой их тогда разлучили. Девочке  еще не было и пяти лет. С большим трудом Наташа отыскала дочь в Барнаульском детдоме. За это время Машенька стала красивой и стройной девушкой. Но мать оставалась для нее чужой женщиной. Уехать с ней девочка все же согласилась: то ли ее тронули слезы женщины, утверждавшей, что она ее мать, то ли надоело быть «детдомовкой». Прошло немало времени, прежде чем Машенька признала свою маму, и во многом этому помогла Шифра, которая умела понять и убедить...

В Барнаульской тюрьме для политзаключенных Эстер провела два года. Еще два долгих года были вычеркнуты из ее и без того скудной и одинокой жизни. Потом ее выслали в северный Казахстан: в Аканский совхоз, что в Арык-Балыкском районе Кокчетавской области. Отсюда Эстер писала Шифре, что она уже работала на уборке картофеля, сушила зерно, была поваром на полевой кухне, а теперь ее послали сторожить коровник. Еще писала Эстер, что здесь она, к своему удивлению и радости, нашла человека, с которым может поговорить на идиш. Это Яков Григорьевич Вольф из Литвы, которого тоже взяли во второй раз и сослали сюда. Теперь ему, человеку с семью иностранными языками и дипломом Берлинского университета, «доверили» двух тупоголовых быков, на которых он, мучаясь, подвозит горючее к тракторам на поле. В следующий раз Эстер сообщила, что Якова перевели в районный центр, Арык-Балык, где ему обещали более интеллигентную работу, а его жене Етте с двумя девочками, Цилей и Мирой, после двухлетней волокиты тоже разрешили приехать к нему в ссылку.

Так Эстер, высланная на «вечное поселение», осталась совсем одна в этом совхозе, и верная Шифра оставила Рубцовск и отправилась к ней, в добровольную ссылку, в очередной, забытый Богом угол огромной страны, где, как поется в известной песне, «так вольно дышит человек»!

В Аканский совхоз Шифра добиралась и поездом, и на попутке, и на телеге, и пешком. По дороге туда она остановилась в Арык-Балыке и зашла в районный буфет.

Буфетчица, Лиза Фукс, тут же разглядела в ней «свою» и заговорила на идиш. Шифра была счастлива. Лиза напоила ее холодным квасом, подала котлеты с картошкой, потом завернула ей булку хлеба, кусок ливерной колбасы и вывела на дорогу, где остановила грузовик, направлявшийся в Аканский совхоз...

Семьи Фукс и Вольф заменят Шифре и Эстер родных и близких. Но это будет потом, а пока...

В Аканском совхозе Шифре делать было нечего, она перебралась в Арык-Балык, чтобы найти работу и со временем перетащить туда Эстер. Устроившись в швейное ателье, Шифра случайно узнала, что водитель Арык-Балыкского НКВД якобы ищет няню для своего новорожденного ребенка. Она отыскала шофера и рассказала ему, что в Аканском совхозе отбывает ссылку ее подруга, добрая скромная женщина и отличная нянька. И уже через пару недель Эстер перевели в Арык-Балык. Там женщины купили себе половину саманного домика по соседству с семьей Вольф, все на той же улице Школьной.

И вот новая жизнь потекла своим чередом: Эстер нянчила энкавэдешного малыша, а Шифра шила. Теперь они снова были вместе и впервые имели даже собственную крышу над головой.

Когда в 1956 году пришло освобождение и бывшим ссыльным разрешили переселяться в разные города, Шифра и Эстер не выбрали Кокчетав, куда уже перебрались их друзья. Продав свою избушку, они поехали в Самарканд, к теплу, фруктам и к брату Эстер, Шае, который жил там. Но и здесь их ожидала та же история, что и с Гутей. Тогда Шифра и Эстер вернулись назад к своим друзьям, купили в Кокчетаве небольшой домик «на курьих ножках» из одной комнатки с кухней и маленьким двориком. Женщины даже завели хозяйство: крикливого петуха, четырех несушек и гуся. «Трудолюбивые» куры поставляли к столу свежие яйца, а гуся Эстер откармливала к Хануке.

Шифра кроила и шила, а Эстер старательно хлопотала по дому. В свободные часы Шифра читала книги, которые приносила из библиотеки всегда: и когда пекло солнце, и когда валил снег, шел дождь, и пробирал холодный ветер. Зимой, накинув на себя большой клетчатый плед, она шла за книгами, и люди, встречавшие ее, удивлялись живому блеску ее карих глаз и радостному выражению лица этой пожилой женщины.

Эстер книг не читала, но зато в ее «вотчине» был образцовый порядок. Она варила, убирала, стирала, ходила за покупками, помогала Шифре и все время воевала с горластым петухом, не дававшим покоя своим «подопечным», которые, по мнению Эстер, из-за него несли маленькие яйца. Вот и пугала она петуха, обещая лишить воды и пшена, если его курицы не будут выдавать нормальных яиц. Обо всем этом она с лукавой улыбочкой рассказывала при встрече за обеденным столом, угощая нас глазуньей с гусиными шкварками, аппетитно шипящими на сковородке. Эстер всегда находила повод для своей знаменитой польской пословицы: «Моя паня проше жебе паня, шоб пожичила рондля, бо моя паня така флендра, ше нигже нема рондля» («Моя паня просит вашу паню одолжить кастрюлю, ибо моя паня такая неряха, что нигде у нее нет кастрюли»). «А у меня кастрюли блестят, как зеркало», — шутила она, и искорки удовольствия прыгали в ее синих глазах.

Вот такой сердечной, смешливой и доброй нам и запомнилась  маленькая, седая, синеглазая «домашняя пчелка» — наша Эстер.

Шифра и Эстер разрешали себе иногда поездки по стране, навещая бывших друзей по лагерю. Однажды, погостив у Раи Шнейдер, которая обосновалась теперь в Оренбурге, путешественницы завернули к нам в Чимкент. Нашим маленьким детям они привезли в подарок двух мягких плюшевых собачек. Когда Циля вернулась с работы, малышка Лена выпалила ей с порога радостную весть: «Мама, собачки приехали!» Долго мы потом потешались, вспоминая этот милый эпизод. Не успев отдохнуть с дороги, Шифра тут же провела ревизию наших книжных полок и даже отложила себе «на ночь» «Повесть о пережитом» Юрия Дьякова.

После обеда мы показали гостям наш Чимкент, утопающий в зелени. Особенно их удивила центральная площадь, возле которой мы жили и откуда просматривались, как бы далеко внизу, отроги горной гряды Тянь-Шаня, на вершинах которых лежала, сверкая на солнце, плотная шапка снега. Незабываемый контраст между июльским знойным маревом, висящим над городом, и холодом снежных вершин! Шифра, восхищенная этой панорамой, пыталась запечатлеть ее, щелкая своим маленьким фотоаппаратом.

На другой день, продолжая удивлять наших северных гостей, мы повели их на «южный базар», который буквально ломился от фруктов и овощей. Эстер остановилась возле длинного прилавка с ярко-красными яблоками, загадочно улыбаясь.

Когда наши сумки были наполнены великолепными дарами природы, я спросил Эстер, чем ее так привлекли яблоки? И она, не торопясь, рассказала, что наткнулась однажды в Рубцовске на базаре на такие же большие и красивые яблоки. Не удержавшись, она купила их на все деньги, что у нее были с собой. Они с Шифрой только попробовали эти налитые солнцем плоды, а потом поделили их между людьми, которым были особенно благодарны. Авоську с яблоками отнесли Курту и Марте, остальное — сложили в посылку и отправили в Великий Октябрь, Марфе и ее детям.

После распутицы приехала в Рубцовск и Марфа со своими мальчиками. Она привезла Шифре и Эстер немного картошки и шмат сала. Дети удивлялись непривычному для них большому городу, а Марфа не забыла рассказать, с какой радостью они «оприходовали» посылку с ароматными яблоками, солнечный запах которых еще целую неделю витал в их убогой избушке.

Шифра и Эстер купили счастливым детям ранцы и пеналы для школы. А Марфе Шифра сшила новую цветастую сатиновую кофточку, которая ловко сидела на ее складной фигуре. Марфа не шла, а плыла в новой кофте, заранее предвкушая, как соседки в деревне лопнут от зависти! И еще вспомнила Эстер, как там же, на базаре, она случайно встретила их старую знакомую по лагерю, Олю Булавину, которая когда-то спасла Шифру в поезде. Это ее руки тогда крепко обняли Шифру за плечи, когда та бежала за «черным воронком», увозившим Эстер в тюрьму. Оля успокоила, уговорила Шифру, повела ее к себе в барак, отпоила горячим чаем и оставила там ночевать. Шифра не раз вспоминала, как много для нее значили Олина доброта и сердечность в тот ужасный день...

Оля рассказала, как в Хабаровске, куда она вернулась после лагеря, дочь приняла ее холодно, стыдилась показываться с ней на улице и никак не хотела верить, что ее родители невинно пострадали. Родная Олина сестра тоже не особо желала ее видеть. Сын все еще сидел в тюрьме, а следы мужа затерялись в неизвестности. Вот и подалась Оля в Рубцовск, где недорого сняла угол и начала искать работу, не оставляя надежду встретить кого-нибудь из бывших товарищей по лагерю. И надо же, прямо как в кино, Эстер Дрибус — перед нею! Они обнялись, как родные, всплакнули, и Эстер потащила ее к себе, в заводское общежитие... На следующий же день они привели Олю к Зиновию Ясноградскому, который помог ей с работой и устроил в общежитие при заводе.

Когда Эстер что-то рассказывала, в ее открытых синих глазах вспыхивали яркие искорки, и она просто молодела. Мы же не подавали виду, что знаем от Шифры еще одну историю, личную драму Эстер, которую та прятала глубоко в сердце.

Эстер суждено было познать, что такое любовь, хоть и за колючей проволокой, где влюбленных преследовали, наказывали, разлучали. Она полюбила (это была ее первая любовь), не подозревая даже, что есть такое счастье, горькое и запретное.

Он тоже любил ее, был нежен, говорил красивые слова и думал о дне, когда они выберутся отсюда и их любви ничто уже не сможет помешать, разве что смерть. Влюбленные знали, что их чувство запретно, но в те короткие, неповторимые мгновения радости они жили, как в сказке. Но их все же выследили: его погнали на этап, а Эстер, сжалившись, оставили в лагере, ей пришлось сделать подпольный аборт, навсегда расставшись с мечтой иметь ребенка и стать матерью. Она много лет пыталась найти своего любимого и, будучи в лагере, да и потом, по другую сторону колючей проволоки. Но следов этого человека так и не нашла. Ей осталось только казнить себя, что из-за нее его отправили в последний этап...

Домик Шифры и Эстер вскоре развалился (не зря же он был на «курьих ножках») и тогда наши родители взяли их к себе. Они жили вместе несколько лет в нормальной трехкомнатной квартире, которую мама наконец-то получила на окраине города, работая главным бухгалтером автотреста.

Все они были настолько деликатны по отношению друг к другу, что казались одной семьей. Раз в год Шифра и Эстер ездили в Гурзуф, к морю, солнцу и фруктам. Пару раз папа с мамой, и даже Мира, составляли им компанию. В память об этом у нас сохранились их знойные, южные фотографии.

Потом Эстер долго и тяжело болела и почти год лежала дома, Шифра трогательно ухаживала за ней, а мама после работы помогала ей. Излишне говорить, как морально тяжело такое положение, особенно если все в доме пожилые люди! Когда Эстер не стало, Шифра потеряла смысл жизни. Она зачастила в кокчетавский КГБ, пытаясь получить разрешение на поездку в гости, в Америку, где у нее была сестра, с которой они не виделись больше пятидесяти лет. Разумеется, «сердобольные» кагэбэшники ее не выпустили. Тогда-то она и затребовала, чтобы ей позволили выехать на Святую землю, в Израиль. Наш дядя, Иегуда бен Порат, прислал ей вызов, разумеется, с маминой подачи, и был единственным, к кому она могла обратиться в этой стране. В Израиль же, на постоянное место жительство, ей разрешили уехать! Такая вот логика! КГБ, выпуская Шифру в Израиль, поставило условие: мама должна была поручиться, что в Израиле Шифра не будет чернить Советский Союз и нашу действительность. Если она это условие нарушит, разбираться будут здесь, в Казахстане, с нами. Мама поручилась, и Шифра сдержала слово. Попрощавшись с нашими родителями и с могилой Эстер, Шифра уехала в Москву, к Тейманам. Оттуда она летела в Тель-Авив. Уже из Москвы она позвонила нам в Чимкент и сквозь слезы прокричала:

— Я прощаюсь с вами! Я прощаюсь...

Шифра была права: нам больше не суждено было увидеться. Но зато ей было суждено встретиться с единственной, оставшейся в живых из девяти детей их семьи сестрой, которая еще пятьдесят лет тому назад уехала с отцом в Америку. Шифра смутно помнила, как выглядит младшая сестра, а та прислала ей в Израиль билет на полет в Америку, и, несмотря на свой пожилой возраст, Шифра пустилась в это далекое путешествие. Излишне рассказывать о счастье и радости, которые жестокая судьба подарила ей на закате дней. Мы знаем об этом из рассказов наших израильских родственников, что после поездки в Америку Шифра жила здесь в одном из кибуцев возле Герцлии. Она написала свои воспоминания на идиш, которые затем были переведены на иврит, стараясь оставить хоть какой-то след о себе, Эстер, и людях с похожей судьбой.

Мы думаем, что здесь она прожила лучшие годы в своей тяжелой и многострадальной жизни. Кроме нашего дяди Иегуды и его жены Нехамы, Шифра никого не знала в Иерусалиме, но всегда в День независимости Израиля, приезжала к ним, вставала чуть свет и шла пешком в центр города посмотреть военный парад израильской армии. Она очень гордилась ею и, возвратившись с парада, светясь и улыбаясь, на своем замечательном идиш, рассказывала Иегуде и Нехаме все подробности этого торжественного события.

Когда наши родители гостили здесь в 1979 году, Шифры уже не было на свете. Говорят, что она похоронена в Герцлии.

Да будет благословенна память таких простых, тихих и незаметных, благородных и чистых людей, как Эстер Дрибус и Шифра Липшиц, много лет невинно страдавших по прихоти трудного времени и самодуров от власти! Аминь!

ИСТОЧНИК: https://proza.ru/2013/03/20/801

 О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Кашевский Федор Максимович

Отправлено 14 дек. 2019 г., 04:34 пользователем Редактор   [ обновлено 17 июл. 2021 г., 23:27 ]


Зам. председателя облисполкома ЕАО Федор Максимович Кашевский родился в 1898 году в с. Усменка Мариинского уезда Томской губернии в семье крестьянина, русский. Трудовую деятельность начал в 1914 году в г. Николаевске-на-Амуре: был чистильщиком рыбы, работал на золотых приисках. В 1917 году стал учеником печатника в типографии «Свободное Приамурье», затем работал печатником в типографии  в г. Хабаровске. Член ВКП(б) с 1927 года. 

В 1928 году Хабаровский окружком партии направил Кашевского  на  курсы банковских работников, по окончании которых он был командирован Далькрайкомом на работу в Биро-Биджанский переселенческий район.

3 марта 1931 года в п. Тихонькая открылось отделение Дальневосточной краевой конторы Госбанка СССР в Биро-Биджанском районе, управляющим отделением назначили Федора Максимовича Кашевского.

С образованием Еврейской автономной области  он в сентябре 1934 года был направлен во вновь созданный Блюхеровский (ныне Ленинский) район ЕАО, где  его избрали председателем райисполкома.

В августе 1937 года Федор  Кашевский  был утвержден заместителем председателя облисполкома ЕАО, с декабря 1937 года по март 1938 года исполнял обязанности председателя  исполнительного комитета областного Совета депутатов трудящихся Еврейской автономной области.

19 июля 1938 года арестовали начальника политотдела 34-й стрелковой дивизии (с. Бабстово) батальонного комиссара Дворецкого А.М., который «признал» свою причастность к якобы существовавшей в 34-й стрелковой дивизии антисоветской организации, насчитывавшей свыше 200 человек. На допросах он «показал», что руководители заговора - комдив Рохи В.Ю. и другие - координировали свою преступную деятельность с руководителями ЕАО – Хавкиным, Либербергом и др., возглавлявшими местные повстанческие группы.

Согласно выбитым из Дворецкого "показаниям", после ареста Либерберга, Рохи, Хавкина руководство повстанческим движением якобы перешло к секретарям обкома ВКП(б) ЕАО Аншину и Стасюкову. Непосредственно во главе повстанческих организаций в области якобы стояли секретарь Блюхеровского РК ВКП(б) Петушков и председатель РИК Кашевский.

Кроме того, в феврале 1938 года  сотрудник Биробиджанского погранотряда Толстокулаков при допросе председателя колхоза Колобова увязал его с быв. председателем РИКа Кашевским и секретарем РК ВКП/б/ Петушковым, и в показаниях Колобова вывел Кашевского и Петушкова как руководителей повстанческой организации. 

Тогда же Толстокулаков выбил из инструктора Блюхеровского РИК Мигунова аналогичные показания на Кашевского, Петушкова, нач. погранотряда Борчанинова и делопроизводителя военного стола РИКа.

В Особом отделении 34 стрелковой дивизии в с. Бабстово подобные же показания выбили  из арестованных колхозников Колобова, Мигунова и др.

На этом основании 31 июля 1938 года Кашевский был арестован УНКВД по ЕАО по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-8, 58-11 УК РСФСР.

Чтобы добиться от Кашевского «признательных» показаний, в декабре 1938 года начальник УНКВД по ЕАО Соловьев дал своим подчиненным установку избивать арестованного Кашевского, предупредив их: «Нужно бить так, чтобы я не видел».

Старший следователь следственной части УНКВД по ЕАО ЛОБАНОВ Александр Сергеевич на допросе 4 апреля 1939 года показывал:

«При ведении следствия применялись меры физического воздействия, которые санкционировались Соловьевым и Ларкиным. Также применялись стойки, конвейерный допрос. Когда следователь, допрашивая арестованного, не получал от него признания в его контрреволюционных действиях, то Ларкин ругал такого следователя, в том числе и меня, последними словами, и заставлял тут же применять к таким арестованным меры физического воздействия, и все же добиваться признания этих арестованных в их контрреволюционной деятельности...

Так, например, в отношении Кашевского меры физического воздействия санкционировал Соловьев. По распоряжению Соловьева избиение Кашевского было организовано в моем кабинете, где в присутствии работников облуправления НКВД Хохлова и Алексеева мною и начальником отделения УНКВД Суворовым он был крепко избит. Кашевский кричал в это время...».

Несмотря на жесточайшие пытки, сталинским сатрапам не удалось сломить волю этого мужественного человека – никаких ложных, вымышленных показаний он не подписал, и 27 октября 1939 года Военный трибунал 2-й ОКА прекратил уголовное дело на Кашевского за недоказанностью обвинения.

Выйдя на свободу, до 1941 года Кашевский Ф.М. работал председателем президиума облпромлессоюза, а с началом Великой Отечественной войны служил политработником в рядах Рабоче-крестьянской Красной армии, был  награжден орденом Красной Звезды, медалью «За победу над Японией».

После демобилизации в 1946 году Кашевского назначили первым заместителем председателя исполкома областного  Совета депутатов трудящихся ЕАО, с июля по ноябрь 1947 года он временно исполнял обязанности председателя облисполкома ЕАО. Дальнейшая судьба Кашевского Ф.М. неизвестна. Архивное дело: П-84186. 


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Левин Янкель Аронович

Отправлено 11 дек. 2019 г., 23:26 пользователем Редактор   [ обновлено 8 февр. 2020 г., 04:21 ]


Второй секретарь обкома ВКП(б) ЕАО Янкель Аронович Левин родился в 1888 году в Гомеле. До 13 лет учился в еврейской школе /хедер/, а затем до 1909 г. работал столяром, поденщиком в мебельных магазинах и у отца-кустаря. В эти годы Левин являлся одним из организаторов еврейской молодежной организации «Югенд-бунд» в г. Гомеле, а в 1905 г. вступил в партию «Бунд».

В 1909 г. призван на военную службу, но через несколько недель был демобилизован по льготе и уехал в г. Мелитополь, где около года работал столяром на паровой мельнице.

В 1911 году переехал в г. Вильно (ныне г. Вильнюс), где работал в образцовой столярной мастерской общественной организации «Труд». Эта организация содержала различные ремесленные мастерские с соответствующими вечерними курсами, на которых готовили мастеров для еврейских ремесленных училищ.

За политическую деятельность трижды подвергался арестам: в 1914 г. – в г. Варшаве за подпольное собрание, за что Варшавским обер-полицмейстером осужден на 3 месяца; весной 1915 г. в г. Варшаве – за проживание по чужим документам, сидел в Варшавской тюрьме до эвакуации арестованных в связи с отступлением из Варшавы, был эвакуирован в тюрьму в г. Твери, где сидел до октября 1915 года и был выпущен под надзор полиции, но по чужим документам бежал в Киев; в сентябре 1916 г. – в г. Киеве, где сидел в тюрьме до февральской революции 1917 года.

В 1919 г. общество «Труд» организовало Левину и еще нескольким рабочим поездку за границу для повышения их квалификации. Несколько месяцев они работали в Германии в г. Берлине на мебельной фабрике, и в том же году вернулись в Россию. 

По возвращении из Германии Левин оставил свое ремесло и перешел на партийную работу в качестве уполномоченного Центрального комитета партии «Бунд». Начиная с 1918 г. был одним из организаторов левого течения в «Бунде», и впоследствии возглавил движение за объединение с РКП/б/. Как левый с 1919 г., был избран в ЦК «Бунда» и больше года был секретарем ЦК партии. На основании решения Комиссии ЦК ВКП/б/ об условиях вхождения членов «Бунда» в ряды РКП/б/ в апреле 1921 г. в Минске вошел в РКП/б/ с зачислением партийного стажа с апреля 1920 года.

После вступления в ряды РКП/б/ был командирован в Польшу в г. Вильно, где в течение нескольких месяцев вел подпольную работу по борьбе с «Бундом».

По возвращении из г. Вильно в Минск был назначен секретарем Главного бюро Еврейской секции при Центральном бюро РКП/б/ Белоруссии (до мая 1922 года). С 19 февраля по 11 мая 1922 года — кандидат в члены ЦБ КП(б) Белоруссии. 

С 11 мая 1922 года по 10 февраля 1924 года — заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦБ КП(б) Белоруссии, член ЦБ КП(б) Белоруссии, с 14 октября 1922 года по 10 февраля 1924 года — член Президиума ЦБ КП(б) Белоруссии. Одновременно в 1923-1925 гг. - ответственный секретарь Минского уездного и окружного комитета КП(б) Белоруссии. С 9 июля 1924 года по 8 декабря 1925 года — кандидат в члены Бюро КП(б) Белоруссии.

В конце 1925 года ЦК ВКП(б) командирован на работу на Украину, где до 1929 г. возглавлял Центральную Комиссию национальных меньшинств при ВУЦИКе в г. Харькове, активно сотрудничал с газетами «Дер штерн», «Юнге гвардие» и «Зай грейт». В 1929 г. с разрешения ЦК компартии Украины был командирован по линии Центрального правления общества «О3ЕТ» в Южную Америку с целью популяризации советской национальной политики среди еврейского населения. В течение семи месяцев посетил Аргентину, Уругвай и Германию, где в десятках городов и колоний провел широкие собрания еврейского населения.

По возвращении из-за границы через некоторое время был отозван в г. Москву для работы в «ОЗЕТ», где с мая 1929 г. до октября 1930 г. работал в качестве ответственного секретаря президиума Центрального правления «ОЗЕТ». Участвовал в организации переселения евреев в Крым, в национальные еврейские районы УССР и на Дальний Восток, занимался вопросами печати, автор статей и брошюр по вопросам переселения.

В сентябре 1930 г. в связи с организацией Биро-Биджанского района ДВК был командирован ЦК ВКП/б/ на Дальний Восток. 30 сентября 1930 на первом пленуме райкома избран первым секретарем Биро-Биджанского райкома ВКП(б) ДВК. 

В июне-июле 1933 года "по состоянию здоровья и по личной просьбе" Левина перевели в Хабаровск, где он в течение года работал секретарем Крайсовпрофа, а с 1934 по май 1937 года -  инструктором промышленно-транспортного отдела Далькрайкома ВКП/б/, был секретарем первичной парторганизации крайкома.

В мае 1937 г. решением Далькрайкома ВКП/б/ командирован на партийную работу в Еврейскую автономную область, где 27 мая 1937 года на II пленуме обкома избран вторым секретарем обкома ВКП(б) ЕАО.

7 октября 1937 арестован УНКВД по ДВК по обвинению в принадлежности к контрреволюционной правотроцкистской организации ЕАО. 

9 февраля 1938 года включен по 1-й категории (расстрел) в список лиц, подлежащих суду ВК ВС СССР (Дальневосточный край), утвержденный членами Политбюро ЦК ВКП (б) Сталиным и Молотовым.

14 апреля 1938 года Выездной сессией Военной коллегии ВС СССР приговорен по ст. 58-1а-2-7-8-11 УК РСФСР к ВМН. Расстрелян в тот же день в Хабаровске. 

Реабилитирован 7 августа 1958 года ВК ВС СССР за отсутствием состава преступления. Архивное дело П-80835. 


В 1939 году М. П. Хавкин писал: "...Левин, Геллер. Один был секретарем обкома, а второй – предоблисполкома. Левина и Геллера [в 1934 году] я убрал из Биробиджана, и они имели на меня злобу... 

(Примечание: О Геллере Хавкин говорит верно, а вот насчет Я. Левина он слегка "загнул", так как Левина сняли с работы еще в июне-июле 1933 года, и в течение 1934-1937 гг. он работал в Хабаровске).

Они вернулись на старое место в Биробиджан [в 1937 году] ... И они постарались все сделать, [чтобы] представить [мою работу в области] как вредительство, чтобы оправдать свое безделие в прошлом, за что они были сняты [с работы].

Из меня [они] сделали в печати и в газетах врага. И на собрания в районах посылали своих людей. И всюду Левин и его друзья требовали беспощадной расправы надо мной. 

2-я областная партийная конференция [21-26 мая 1937 годабыла без меня ... Когда я уехал из Биробиджана, Варейкис снова их [Левина и Геллера] послал руководить областью. Они, использовав сложившуюся в это время ситуацию, на моей ошибке 1923 года организовали против меня травлю..."

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Гуревич Лев Наумович

Отправлено 11 дек. 2019 г., 06:27 пользователем Редактор   [ обновлено 13 янв. 2020 г., 19:58 ]


Секретарь Биро-Биджанского районного комитета ВКП(б) Лев Наумович Гуревич родился в 1902 году в д. Михайловке Минской губернии, еврей. 

Известно, что в 1930 году он был секретарем райкома ВКП(б) в г. Минске, в 1933 году  зам. наркома рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) Белоруссии.

В № 7 от 15.07.1933 года ОЗЕТовский журнал "Трибуна" сообщал, что в июне-июле 1933 года в порядке "партийной самомобилизации" Гуревич отправился на Дальний Восток во главе группы работников из Белоруссии для кадрового укрепления руководящего звена Биро-Биджанского района. 

В июле 1933 г. назначен секретарем Биро-Биджанского РК ВКП(б). 

В августе 1934 г. Л.Н. Гуревич был включен в состав оргкомитета ЕАО. Однако прибывший в Биробиджан в октябре 1934 года секретарь оргбюро ВКП(б) ЕАО Хавкин М.П. приложил все усилия к тому, чтобы прежние руководители района Гуревич и Геллер не вошли в руководящее звено образуемой Еврейской автономной области. Далькрайком ВКП(б) переводит Гуревича в Хабаровск с последующим назначением на партийную работу в Бикинский район ДВК.

Осень 1934 – август 1937 секретарь Бикинского райкома ВКП(б), г. Бикин ДВК.

Арестован 21.08.1937 УНКВД по ДВК.

Осужден 14.04.1938 Выездной сессией ВК ВС СССР по ст.ст. 58-1а, 58-2, 58-7, 58-8, 58-11 УК РСФСР к ВМН. Расстрелян в Хабаровске.

Реабилитирован 02.04.1957 Военной коллегией ВС СССР за отсутствием состава преступления. Дело П-80624.


В 1938 году бывший инструктор обкома ВКП(б) ЕАО Арон Волобринский "рассказывал" на допросе: "В 1930 году, работая сотрудником в Белорусской академии наук в еврейском секторе, там же работал зав. польским сектором Витковский - в прошлом ксендз. Летом, число и месяц не помню, меня встретил Витковский во дворе университета и предложил давать ему сведения по шпионажу. Я отказался. После этого Витковский с этим вопросом больше ко мне не обращался, но уволил меня из академии.

В этом же 1930 г., после того, как я отказался работать по шпионажу, меня вызвал секретарь райкома ВКП(б) г. Минска ГУРЕВИЧ Лев, который предложил мне работать в конспиративной школе преподавателем диамата. Я дал согласие. Руководителем школы был ГУРЕВИЧ. Однажды, встретившись с ним в школе, ГУРЕВИЧ напомнил мне о моих показаниях в дефензиве, и предложил вести с ним совместную работу. Я точно так же, как и Витковскому, не дал согласия на работу по шпионажу с ГУРЕВИЧЕМ. Тогда ГУРЕВИЧ напомнил мне о сделанных мною показаниях в дефензиве, и просил меня не мешать ему в к-р  работе, и помочь ему провести в школе подбор нужных контрреволюционных кадров, так как школа была засорена троцкистами, и вообще подозрительным элементом из-за границы. Я ГУРЕВИЧУ дал свое согласие.

В 1935 году я выехал для работы в ЕАО, и будучи в г. Хабаровске в 1936 году на активе крайкома, увидел ГУРЕВИЧА, который предложил мне встретиться с ним для переговоров о шпионской работе, и назначил место встречи. Я ГУРЕВИЧУ дал согласие о встрече, но поскольку опасался разоблачения в своей шпионской работе, на явку не пошел. После этого с ГУРЕВИЧЕМ я больше не встречался". 


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Геллер Мирон Борисович

Отправлено 9 дек. 2019 г., 19:38 пользователем Редактор   [ обновлено 13 янв. 2020 г., 20:00 ]


Исполняющий обязанности председателя облисполкома ЕАО (июль-декабрь 1937) Мирон Борисович Геллер родился в 1898 году в г. Вильно (Польша), еврей, член ВКП(б) с 1919. 

04.1933  -  осень 1934 - председатель Биро-Биджанского райисполкома, п. Биробиджан (впервые упомянут как пред. РИК в № 6 Трибуны от 15 апреля 1933). В августе 1934 г. включен в состав оргкомитета ЕАО. 

Прибывший в Биробиджан в октябре 1934 года секретарь оргбюро ВКП(б) ЕАО Хавкин М.П. принял меры к тому, чтобы прежнее руководство района (Гуревич и Геллер) не вошло в руководящее звено образуемой Еврейской автономной области. Геллера переводят в Хабаровск.

Осень 1934 - лето 1935 - секретарь Хабаровского облисполкома, г. Хабаровск.

Лето 1935 - май 1937 - заведующий облЗУ хабаровского облисполкома, г. Хабаровск.

21.05 – 07.1937 - и.о. зам. председателя облисполкома ЕАО, г. Биробиджан (утвержден 21.05.1937 на бюро обкома ВКП(б) ЕАО;  избран членом бюро обкома ВКП(б) ЕАО 27.05.1937 на I пленуме обкома).

07.1937 - 26.12.1937 - и.о. председателя облисполкома ЕАО, г. Биробиджан (утвержден в июле 1937 на бюро обкома ВКП(б) ЕАО).

26.12.1937 на IV пленуме обкома ВКП(бисключен из состава пленума. Переведен в Хабаровск.

01.1938 – 06.1938 - директор Хабаровской краевой базы «Союзкультторг», г. Хабаровск.

Арестован 19.06.1938 УНКВД по ДВК.

Осужден 04.12.1939 ОСО при НКВД СССР по ст.ст. 58-1а-7-8-11 УК РСФСР на 5 лет ИТЛ.

Реабилитирован 25.04.1956 ВТ ДВО за отсутствием состава преступления. Умер в 1974 году в г. Воронеже. Архивное дело: П-80423.


В 1939 году М. П. Хавкин писал: "...Левин, Геллер. Один был секретарем обкома, а второй – предоблисполкома. Левина и Геллера [в 1934 году] я убрал из Биробиджана, и они имели на меня злобу... 

(Примечание: О Геллере Хавкин говорит верно, а вот насчет Я. Левина он слегка "загнул", так как Левина сняли с работы еще в июле 1933 года, и в течение 1934-1937 гг. он работал в Хабаровске).

Они вернулись на старое место в Биробиджан [в 1937 году] ... И они постарались все сделать, [чтобы] представить [мою работу в области] как вредительство, чтобы оправдать свое безделие в прошлом, за что они были сняты [с работы].

Из меня [они] сделали в печати и в газетах врага. И на собрания в районах посылали своих людей. И всюду Левин и его друзья требовали беспощадной расправы надо мной. 

2-я областная партийная конференция [21-26 мая 1937 годабыла без меня ... Когда я уехал из Биробиджана, Варейкис снова их [Левина и Геллера] послал руководить областью. Они, использовав сложившуюся в это время ситуацию, на моей ошибке 1923 года организовали против меня травлю..."

 

О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Каттель Михаил Абрамович

Отправлено 6 нояб. 2019 г., 06:18 пользователем Редактор   [ обновлено 9 дек. 2019 г., 20:13 ]


Председатель облисполкома ЕАО (ноябрь 1936 - январь 1937) Михаил Абрамович Каттель родился в 1889 году в г. Одессе  (по другим данным – в г. Николаеве), еврей, образование неоконченное высшее (в 1911 окончил коммерческое училище в г. Одессе, в 1914 – студент Петроградского психоневрологического института), член РСДРП-ВКП(б) с 1918.

Сентябрь 1919 — заместитель председателя Особой продовольственной комиссии Южного фронта по Юго-Западной группе войск Красной Армии.

1923-1926 — заместитель народного комиссара финансов Украинской ССР.

1927 — председатель Высшей арбитражной комиссии при Украинском экономическом совете.

1927-1930 — заместитель председателя Государственной плановой комиссии при СНК УССР. Член бюджетной комиссии ЦИК  СССР V-го созыва (утвержден Политбюро ЦК ВКП (б) 18.07.1929). Член пленума Госплана СССР (до 20.05.1931, протокол № 39 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.05.1931). Член президиума Централь­ного совета Украинского общества по земельному устройству трудящихся евреев (УкрОЗЕТ). Член Централь­ного совета ОЗЕТа (1929-1930).

1931-1936 — уполномоченный Наркомата внешней торговли СССР по Украине (протокол № 26 заседания Политбюро ЦК ВКП (б) от 15.02.1931).  Член Комитета по землеустройству трудящихся евреев при Президиуме Совета национальностей ЦИК СССР (01.1932). Член Совета при Наркомате внешней торговли СССР (08.05.1936). Председатель Централь­ного совета УкрОЗЕТа (01.1931 – 10.1936).

6 ноября 1936 — председатель исполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (депутатов трудящихся) Еврейской автономной области. В январе 1937 года  бюро обкома ВКП (б) ЕАО  исключило его из партии, освобожден от должности председателя облисполкома.

Январь-июнь 1937 — заместитель уполномоченного конторы «Заготсено» по УССР Всесоюзной конторы по заготовке сена («Заготсено») Комитета по заготовкам сельскохозяйственных продуктов при СНК СССР.

Арестован 28.06.1937 НКВД УССР.

25.08.1937 - включен в список обвиняемых, подлежащих суду ВК ВС СССР по 1-й категории (от Центрального аппарата УГБ НКВД УССР), список утвержден  Сталиным и Молотовым.

Осужден 01.09.1937 Военной коллегией ВС СССР к ВМН.

Расстрелян 02.09.1937 в г. Киеве.


В сентябре 1936 г. в редакции газеты «Дер Эмес» состоялось совещание лучших стахановцев-евреев крупных предприятий Москвы, посвященное обсуждению постановления Президиума ЦИК СССР от 29 августа 1936 г. «О советском, хозяйственном и культурном строительстве Еврейской автономной области»

На этом совещании евреи-стахановцы Москвы встретились с руководящими работниками Комзета, членами президиума Центрального Совета Озета, советскими писателями, поэтами, журналистами. В товарищеской среде собравшиеся обсудили ряд вопросов, вытекающих из постановлении Президиума ЦИК СССР о строительстве еврейской государственности в Еврейской автономной области.

На совещании были: известный летчик-орденоносец тов. Б. Л. Пивенштейн, участница женского автомобильного пробега, орденоносец тов. Ольга Рубинштейн, стахановцы фабрики «Парижская Коммуна» тт. Самаров, Механик и Лейбензон, автозавода им. Сталина — тт. Канторович и Лифшиц, инжеиеры-стхановцы завода «Серп и Молот» тт. Чапковский и Парнев, завода «Шарикоподшипник» им. Кагановича тов. Бинкин, электрокомбината им. Куйбышева тов. И. Рабинович, лучшие бригадиры-бетонщикн Метростроя тт. Ютт и Сандлер, рабочие стахановцы 1-го часового завода им. Кирова тт. Твардовский и Гурвич, стахановец завода им. Лепсе тов. Штейн, стахановцы 2-го часового завода тт. Мрозович и Свердлов, от 39-го завода тов. Шехтер, от типографии «Эмес» лучшие стахановцы тт. Маргулис, Урисман, Заславская и Клейнерман.

От Комзета и Озета присутствовали: тт. С. М. Диманштейн, Б. И. Троцкий, М. А. Каттель, Рашкес, Эйдельман, Боярский, Каменецкий и др.

Из писателей участвовали в совещании тт. Д. Бергельсон, Перец Маркиш, Годинер, Добрушии, Галкин, Фининберг, Клитеник, Росин, Нота Лурье и весь состав сотрудников редакции «Эмес».

Совещание открыл редактор газеты «Дер Эмес» М. И. Литваков. Он остановился на значении исторического постановления Президиума ЦИК СССР и призвал собравшихся высказаться по поводу этого постановления. Вслед за ним взял слово председатель Центрального Совета Озета тов. Диманштейн.

  На этом совещании М. А. Каттель выступил с докладом 

"Задачи строительства Еврейской автономной области": 

 — Не моя вина, товарищи, что, уезжая на ответственную работу в Еврейскую автономную область, я вынужден выступать на русском языке. Так сложились обстоятельства. Однако, я твердо обещаю, что также, как я усвоил украинский язык, — и по отзывам многих неплохо им владею, — я с не меньшей энергией буду усваивать государственный язык Еврейской автономной области.

Перед нами сложная задача. Нам нужно брать людей за 9 тыс. километров от места их работы. Нам нужно брать людей из тех мест, где им живется хорошо, из тех мест, где с каждым днем жизнь становится все лучше и лучше. Нам нужно брать людей не в порядке конкуренции двух условий: условий, в которых они живут, и условий, на которые мы их приглашаем жить. При сопоставлении этих условий мы не находимся, и на ближайшее время не будем находиться, в выгодном положении. Но нужно для этого вспомнить все строительство СССР. В этом строительстве самым большим и самым движущим было то, что его строили и строят массы, сознавая великую цель, ради которой это строительство ведется.

Для Еврейской автономной области в известной мере тот же путь. Мы должны говорить правду тем, кого приглашаем. Участвуя в труднейшем, сложнейшем и великом строительстве за 9 тысяч километров, мы на деле осуществляем то, что являлось чаянием трудящихся еврейских масс, осуществленным и осуществляемым ленинско-сталинской национальной политикой.

Нам в Еврейской автономной области нужно не только строить, но, раньше всего, нужно дать ответ на вопрос, что мы там строим, куда мы ведем область, как должны развиваться молодая область и ее народное хозяйство. Нужно прямо сказать, что на этот вопрос ответ еще не дан. Строить годовыми планами это не ответ на вопрос. Если первые годы, годы пионерской работы, прошли без определения генеральной линии развития области, то это тоже не случайно. Эти годы пионерской работы являлись годами накопления материалов и опыта, на базе которого нужно построить сейчас генеральную линию развития области. И перед этой задачей мы, конечно, стоим, вокруг этой задачи мы будем мобилизовывать массы. Это, вероятно, будет выглядеть достаточно заманчиво, достаточно ярко.

Одной из самых крупных действующих фигур в нашем строительстве должна являться молодежь. Еврейская автономная область должна явиться вторым Комсомольском. Мы знаем, что комсомол накопил громаднейший опыт строительства в целом ряде крупнейших строек нашей страны. Мы можем позаимствовать этот опыт для строительства Еврейской автономной области. Город Комсомольск, который закладывался в тундре, очень напоминает нашу Еврейскую автономную область, и вы знаете, что основную силу в этом строительстве составляли комсомольцы.

Мы обращаемся также к целому ряду интеллигентных деятелей, деятелей культуры и искусства, поэзии, музыки и т. д. Ведь, это все то, что нам абсолютно необходимо и без чего нельзя строить. Ведь культура возникает у нас не как результат уже построенного. Это же средство борьбы за выполнение планов; мы адресуем наше требование к этой категории деятелей Советского Союза. Я рад констатировать, что культурные силы нашей советской родины очень чутко откликаются на зов. Мне пришлось встретиться с рядом товарищей, и их энтузиазм меня очень «подбадривает.

Тут присутствуют товарищи — стахановцы. Я считаю, что стахановцы промышленных предприятий должны развернуть действительную работу по широкой популяризации решения правительства и помочь нам привлечь к строительству Еврейской автономной области ряд полезных деятелей.

Я первый председатель Озета, который едет в Еврейскую автономную область. И прошу украинскую озеторганизацию на факте моей поездки сделать для себя определенные выводы и соответственно перестроить свою работу.

Здесь говорили о патриотизме. Мы потому патриоты Еврейской автономной области, что мы патриоты СССР.

Мы рассматриваем организацию Еврейской автономной области и выражение «родина» не в том смысле, что люди, которые едут из Украины или других мест Союза, оставляют страну, которая не является их родиной. Мы понимаем это в том смысле, что факт образования Еврейской автономной области создает для трудящихся евреев наиболее благоприятные условия развития национальной культуры, ибо родиной для нас является и будет являться СССР в целом, как он является родиной для всех трудящихся не только нашей страны, но и всего земного шара.

Мы с громаднейшим упорством будем бороться за быстрые темпы развития нашей области, тем более, что она возникла позже всех остальных областей, и поэтому мы имеем возможность усвоить богатейший опыт, который имеет СССР в целом.

Мы потому можем это сделать, что нашей области оказывается такое громадное внимание, что нашей областью непосредственно интересуются и конкретно помогают и великий Сталин и его славный соратник товарищ Каганович (все встают, бурные аплодисменты), и что громаднейшую заботу об интересах нашей области проявляет М. И. Калинин (аплодисменты).

Поэтому наша область, имея такую грандиозную помощь, не может не ставить перед собой задачи ликвидировать прорывы, которые сейчас имеются. Для того, чтобы мы могли поскорее ликвидировать эти недочеты, газете «Дер Эмес», в частности, нужно гораздо шире, чем раньше, развернуть критику работы области. А нам необходимо внутри области широко развернуть самокритику. Это — проверенные методы улучшения и поднятия работы.

Нам необходимо сейчас же, когда перед областью ставятся крупнейшие задачи, повести дело так, чтобы в 1937 году выполнить такой план, который перекрыл бы прорыв 1936 г. Без людей мы дела не сделаем. Если абсолютно верно, что кадры решают все, то для Еврейской автономной области — это основа выполнения ее плана. Поэтому приветствую почин газеты «Дер Эмес», собравшую это совещание.

Я надеюсь, что мы в Еврейской автономной области в недалеком будущем получим результаты этого совещания, и прежде всего нам окажут помощь энергичные стахановцы—прямые помощники партии и правительства в деле осуществления великого плана строительства. Мы думаем, что трудности преодолеем, что наша Еврейская автономная область будет цветущей, красивой областью еврейских трудящихся масс. Будем работать под руководством партии, выполняя все ее задания, будем бороться, драться, как большевики.  

"ТРИБУНА", № 21 от 15 ноября 1936 г.

 

СОВЕТСКИЕ НАРОДЫ ГОЛОСУЮТ ЗА СТАЛИНСКУЮ КОНСТИТУЦИЮ

ВТОРОЙ СЪЕЗД СОВЕТОВ 

ЕВРЕЙСКОЙ АВТОНОМНОЙ ОБЛАСТИ

(По телеграфу от нашего корреспондента) 

В торжественной обстановке 4 ноября открылся второй съезд Советов Еврейской автономной области. На съезд прибыли знатные люди предприятий, строек, транспорта, колхозов и совхозов, в том числе 11 орденоносцев — машинист Борис Назаренко, смазчик Хан, стрелочник Чалочкин, рабочий Биробиджанского зерносовхоза. Гладченко, пограничник Сучков и другие. В съезде участвовали: председатель Дальневосточного Крайисполкома тов. Крутов, член Облисполкома Еврейской автономной области писатель Бергельсон, а такие приехавшие из Москвы писатели Гофштейн, Альбертон, Лурье.

К съезду швейная фабрика нм. Кирова, Сутарские золотые прииски, лесозаготовительная артель «2-я пятилетка», артель «Кирпичики» выполнили свой годовой план. Область к съезду полностью внесла натуроплату МТС, выполнила план поставок картофеля и заготовок овощей.

4 ноября с докладом о проекте новой Конституции СССР выступил заместитель председателя Облисполкома тов. Хабинский. С бурной овацией встретили делегаты предложение послать приветствие творцу Конституции великому Сталину.

В адрес съезда получены приветственные телеграммы от Наркомвнуторга тов. Вейцера, председателя ЦИК СССР БССР тов. Червякова, председателя Совнаркома Белоруссии тов. Голодеда, от многих областей и краев Советского Союза, а также от организаций друзей Еврейской автономной области в США, Англии, Уругвае и в других странах.

Три дня обсуждали делегаты проект Сталинской Конституции. Лучшие люди области горячо одобрили великое творение любимого вождя всех народов товарища Сталина. Выступавшие у на съезде орденоносцы Назаренко, Хан, Чалочкин рассказали, как радостно жить и работать в Стране Социализма.

Знатный машинист комсомолец Борис Назаренко сказал: «Мы получили высшую награду за трудовой героизм. Мы обещаем сделать железнодорожные участки области передовыми на Дальневосточной дороге. Сталинская Конституция вдохновляет пас на новые победы».

Известный советский еврейский писатель Бергельсон, выступивший па съезде, в своей речи привел яркие факты угнетения еврейского народа при царизме п в настоящее время в странах капитализма, сопоставил это с радостной, полной прекрасных перспектив жизни трудящихся евреев в СССР.

Тов. Бергельсон сказал: «С радостью идут освобожденные советские народы голосовать за нашу новую Конституцию. Среди них идем также мы — евреи, граждане Еврейской автономной области. Мы идем голосовать с радостью, которой не было еще в еврейской истории, с безграничной любовью к нашей социалистической родине, с готовностью защищать ее от всех нападений врагов, отдать за нее всю жизнь».

Орденоносец пограничник Сучков произнес горячую речь о защите советской страны. С волнующей речью о положении еврейских женщин в прошлом и теперь выступила переселенка — работница Тунгусского, лесозавода Соня Лиснянская.

«Своей радостной жизнью, своими успехами я целиком обязана нашей партии, правительству и великому Сталину», — сказала комбайнерка Блюхеровского района чувашка Ольга Иванова.

«Велика дружба народов нашего Советского Союза. Еврейскую область строят все национальности. В дружной семье воспитываются замечательные кадры работников. Вместе со мною работает на паровозе кочегаром переселенец Ефим Розентуль. Даю обещание съезду подготовить из него отличного машиниста», — сказал машинист станции Облучье тов. Собовенко.

Председатель Смидовичского райисполкома тов. Минский говорил об успехах рыболовецких колхозов района, выполнивших к съезду план на 110 проц. и занимающих первое место в крае.

Многие делегаты критиковали работу местных советов, недостаточно уделяющих внимания вопросам культурного обслуживания трудящихся.

От имени ОКДВА приветствовал съезд комдив тов. Рохи, рассказавший об успехах овладения боевой техникой, о счастье служить в ОКДВА, горячо любимой всей страной, постоянно чувствующей заботу великого Сталина и железного наркома Ворошилова.

С большой яркой речью выступил председатель Далькрайисполкома тов. Крутов, передавший съезду привет трудящимся области от имени Крайкома партии и Крайисполкома. Нарисовав яркую картину достижений края — жемчужины Советского Союза, в том числе и Еврейской области, тов. Крутов потребовал от работников области большевистских образцов работы по переселению, по хозяйственному и культурному строительству.

На съезде выступили с яркими речами секретарь обкома тов. Аншин и командированный ЦК ВКП (б) на руководящую советскую работу в область тов. Каттель.

6 ноября состоялось заключительное заседание съезда. Съезд послал приветствия товарищу Сталину, товарищам Молотову, Кагановичу, Ворошилову, Калинину, Постышеву, Лаврентьеву. После отчета мандатной комиссии была принята резолюция съезда по докладу о проекте Сталинской Конституции. Съезд единогласно постановил одобрить проект новой Конституции, внести поступившие поправки, дополнения и предложения на обсуждение краевого съезда Советов.

Состоялись довыборы в пленум Облисполкома. В состав пленума Облисполкома единогласно избран в числе других тов. Каттель.

Пленум Облисполкома единогласно избрал тов. Каттеля председателем Облисполкома Еврейской автономной области.

На Всесоюзный и Всероссийский съезды Советов избраны тов. тов. Хавкин и Каттель.

Заключительное заседание съезда превратилось в боевую демонстрацию любви и горячей преданности трудящихся Еврейской автономной области к любимому вождю товарищу Сталину, большевистской партии и советскому правительству.

Идов

"ТРИБУНА", № 21 от 15 ноября 1936 г.


 

В 1939 году М. П. Хавкин поведал о подоплеке назначения М.А. Каттеля на должность председателя облисполкома ЕАО: 


«В 1936 году, после того, как я вел борьбу с националистом Либербергом, встал вопрос о председателе облисполкома. Националисты с помощью Чуцкаева выдвинули своего сторонника – Каттеля[...] 

Я категорически возражал против, ибо уже знал, что Каттель принадлежит к ОЗЕТовцам, которые не заинтересованы в строительстве Биробиджана

Но все же в мое отсутствие, т. е. когда я лежал долго больной, Каттель был послан в Биробиджан. И без моего участия провели съезд Советов области, где Каттель стал председателем при помощи Крутова и других из края. Но я его не застал и не видел в Биробиджане, его арестовали. 

В ЦК я узнал, что Пятницкий и Шуб его послали. Националисты были страшно довольны, что Каттель поехал  сюда в ЕАО. [...] 

Особенно произошел инцидент со стороны националистов, когда они узнали, что я поставил вопрос перед Л. М. Кагановичем, чтобы переселение передать в НКВД. Они на заседаниях ОЗЕТа и КОМЗЕТа возмущались, так как Литваков и другие националисты узнали, что я поднял этот вопрос перед секретарем ЦК ВКП(б) Н. И. Ежовым, где указывал, что они – ОЗЕТовцы и КОМЗЕТовцы – уже ставят, то есть рекомендуют, уже второго такого Либерберга, это – Каттеля. Что это они делают с целью влиять на область, считая, что они должны руководить в области. 

Я рассказал Н. И. Ежову о составе Центрального совета ОЗЕТа и КОМЗЕТа, что там в руководстве собрались бундовцы - сионисты. Он одобрил постановку этого вопроса и сказал, что со мной поговорит А. А. Андреев, которому я написал об этом. И секретарь ЦК А. А. Андреев поставил вопрос о том, насколько эти организации могут так продолжать существовать. 

Это еще сгустило обстановку вокруг меня со стороны националистов, и они через своих людей в Биробиджане и крае начали травлю меня в мое отсутствие. [...] 

Эта тройка националистов-троцкистов [Либерберг, Хуберман, Шварцбард еще в 1935 году требовали моего снятия, о чем они ставили [вопрос] перед краем. [...]

Я вел борьбу, разоблачая всех врагов, которых я опознавал. В результате чего Либерберг и Хуберман были разоблачены.

Литваков, Диманштейн, Троцкий, Вайнштейн в Москве считали, что я из древних времен чувствую ненависть к выходцам из еврейских национальных партий. [...] И им все же удалось послать Каттеля М. А.» 


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Мейлер Бер Срулевич

Отправлено 8 сент. 2019 г., 06:43 пользователем Редактор   [ обновлено 13 апр. 2020 г., 08:29 ]


Прозаик, поэт, драматург, журналист, литературный критик и редактор газеты «Биробиджанер штерн» Бер Срулевич Мейлер (Миллер Борис Израилевич) родился 21 апреля 1913 г. в местечке Копай на Украине. Был учеником, а затем рабочим на одной из фабрик Харькова. 

Его первый сборник новелл «Смена заступает», редактором которого был известный еврейский писатель Дер Нистер, издан в Харькове в 1932 г. В 1934 г. вышла вторая книга рассказов «Под радугой». 

После окончания Московского педагогического института в 1936 г. приехал в Биробиджан. Учительствовал, работал редактором газеты «Биробиджанер штерн» с 1941 по 1948 гг. В 1938 г. член редколлегии журнала «Форпост», в 1940 г. - его ответственный секретарь. В 1940 г. был принят в члены Союза советских писателей, возглавил Биробиджанскую писательскую организацию. В журнале «Форпост» и альманахе «Биробиджан» опубликованы его произведения. В Биробиджане созданы повести «Братья», «Биробиджан», «Земля родная», «Ясность», «На полном ходу», «Каждому поколению свое», «Пока жив человек», поэтический сборник «Светлый источник». Автор пьесы «Дыхание моей любимой». В местном театре шли спектакли по пьесам «Он из Биробиджана», «Чудес не бывает», «Тридцать три богатыря». Был членом редколлегии журнала «Советиш геймланд». 

Началом широкомасштабной антиеврейской кампании стало принятие в 1946 г. постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», «О репертуаре драматических театров и о мерах по его улучшению». 

13 января 1948 г. в Минске на даче наркома госбезопасности Белоруссии Л.Ф. Цанавы был зверски убит руководитель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) в Москве Соломон Михоэлс. После этого последовал разгром самого ЕАК, и по всей стране начались массовые аресты деятелей еврейской культуры. 

Еврейская автономная область не стала исключением. Начались чистки в редакциях областных газет, областном радиокомитете, в Государственном еврейском театре имени Л.М. Кагановича. Лучшие представители творческой интеллигенции, только что сформированной и еще не успевшей окрепнуть, оказались под угрозой уничтожения.

На V областной партийной конференции 1947 г. секретарь обкома ВКП(б) ЕАО А.Н. Бахмутский в своем докладе отмечал: «Постановления ЦК ВКП(б) нацелили нас на то, чтобы основательно разобраться в творческой деятельности нашего театра и биробиджанских писателей. Подвергнув острой принципиальной критике работу писателей, артистов и других творческих работников на собраниях и в печати, мы вскрыли серьезные ошибки и вывихи, допущенные на этих важнейших в нашей области участках идеологического фронта».

В своем выступлении секретарь обкома ВКП(б) отметил, что репертуар Государственного еврейского театра имени Л.М. Кагановича «не отвечает требованиям, предъявляемым ныне к советскому театру, ... засорен пустыми, безыдейными пьесами», среди которых «идейно-вредная, национально-ограниченная пьеса «Я живу» Пинчевского», пьеса «Миреле Эфрос», «проповедующая мелкобуржуазную мораль, идеализирующая представителей буржуазного общества», а также «убогая, безыдейная, развлекательная» пьеса «Бедно, но весело».

Как утверждалось в докладе, газетами «Биробиджанская звезда» и «Биробиджанер штерн» была слабо развернута критика и самокритика недостатков в партийной, хозяйственной и культурной работе. Они неудовлетворительно и поверхностно освещали положительный опыт работы партийных организаций, работу промышленности и сельского хозяйства.

Обрушившись с критикой на творчество местных писателей, А.Н. Бахмутский назвал некоторые стихотворения Л. Вассерман отдающими «националистическим душком», проникнутыми «унынием, тоской, бесперспективностью». 

Повесть С. Боржеса «Без остановки» была охарактеризована как «совершенно неудовлетворительная в политическом и художественном отношении», говорилось, что биробиджанцы изображены в ней «неправдиво, схематично, бледно».

В публицистических статьях Г.Б. Рабинкова «Из истории евреев в России», передававшихся по областному радио, было дано «... ограниченное и одностороннее освещение отдельных моментов из истории евреев в России», что было оценено как «сползание на буржуазно-националистические позиции».

В перечисленных ошибках в первую очередь были обвинены заведующая отделом искусств Гофунг, бывший художественный руководитель Государственного еврейского театра имени Л.М. Кагановича Е. Гельфанд и секретарь биробиджанской группы писателей Б.И. Миллер. 

«Вместе с тем, - добавил А.Н. Бахмутский, - обком ВКП(б) до известных решений ЦК занимал позицию невмешательства, не принимал мер по усилению идейно-политического воспитания творческих работников».

В марте 1948 г. на VI областной партийной конференции  Б.И. Миллера как редактора газеты обвинили в публикации очерков «буржуазного националиста» Дер Нистера. В ответном выступлении Б.И. Миллер выразил недоумение по поводу националистических ошибок, усмотренных в его повести «Биробиджан» и пьесе «Он из Биробиджана»: «Это упрек неправильный. Откуда национализм? Многие товарищи видели эту пьесу. Там есть еврейская песня, которую поют представители всех народностей, украинцы, грузины и т.д. Что в этом странного?». 

Из доклада на той же конференции секретаря обкома по пропаганде З.С. Брохина можно понять, как с точки зрения власти «... сползают на позиции национализма деятели печати, литературы, искусства». По его словам, они преувеличивали роль еврейского народа в истории, твердя о едином историческом пути еврейского народа вообще. К освещению темы Биробиджана писатели тоже подходили неправильно, излишне восхваляя его, «... чрезмерно преувеличенно, односторонне подчеркивая роль Биробиджана». Между тем, этого нельзя было допускать, так как «Биробиджан - лишь частица большой социалистической родины, в любой части которой евреи, как и люди всех национальностей, пользуются всеми правами и возможностями». В завершение своего выступления Брохин призвал решительно бороться с малейшими проявлениями национализма.


Биробиджанские писатели, 1948 год. Слева направо: стоят Б. Миллер, Б. Слуцкий, Н. Фридман (в гимнастерке), стоят – И. Бронфман, Л. Вассерман, Г. Рабинков, И. Керлер, С. Боржес. Фото с обложки бюллетеня «Амбиджан» за январь-февраль 1949 г.


После этого вышло постановление обкома ВКП(б) ЕАО от 7 апреля 1948 г. «О результатах проверки работы редакции газеты «Биробиджанер штерн» (ГАЕАО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 391. Л. 4), в котором, помимо очерков Дер-Нистера и его рассказа «Флора», критике подверглись публикации о школах за 1947 г., где «... извращалась национальная политика партии - давалась неправильная установка о введении преподавания еврейского языка во всех школах Биробиджанского района, независимо от национального состава учащихся этих школ». Кроме этого, резко критиковалась публикация рассказа Г.Б. Рабинкова «На биробиджанской земле», написанного на низком идейно-политическом уровне, а также «оторванного от действительности, ...лишенного всякого общественно-политического содержания» стихотворения И. Эмиота «Симфония». 

В целом газету обвинили в том, что она «... скатилась на позиции еврейского буржуазного национализма»,  и «... за грубые политические ошибки, выразившиеся в напечатании материалов, проникнутых еврейским буржуазным национализмом», Б.И. Миллер был снят с работы редактора газеты «Биробиджанер штерн» (ГАЕАО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 391. Л. 5).

8 февраля 1949 г. Сталин подписал подготовленное председателем правления Союза писателей СССР А. Фадеевым постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о роспуске объединений еврейских советских писателей в Москве, Киеве и Минске. За этим последовали аресты ряда еврейских писателей, а также журналистов и редакторов, готовивших материалы для Еврейского антифашистского комитета. По большей части они были обвинены в шпионаже в пользу США, многие расстреляны. 

Были закрыты еврейский музей в Вильнюсе, историко-этнографический музей грузинского еврейства в Тбилиси, краеведческий музей в Биробиджане, прекращены передачи Московского радио на идиш. В феврале закрыли Московское государственное еврейское театральное училище, затем ликвидировали все существовавшие в СССР еврейские театры — в Минске, Черновцах, Биробиджане, Москве.

На состоявшемся 25-26 февраля 1949 г. V пленуме обкома и горкома ВКП(б) ЕАО отмечалось, что в Еврейской автономии имеет место «оживление элементов еврейского буржуазного национализма в связи с образованием Государства Израиль. Это требует улучшения дела интернационального воспитания трудящихся, особенно новых переселенцев». 

Тогда же член Хабаровского крайкома ВКП(б) Карасев представил пленуму нового начальника УМГБ СССР по ЕАО майора М.А. Николенко. До этого на протяжении четырех лет управление возглавлял единственный в его истории начальник-еврей – подполковник Иосиф Фридманович Бранзбург, которого в сентябре 1948 г. перевели в Хабаровск на должность начальника 4 отдела краевого управления МГБ. Пленум единодушно избрал Николенко членом бюро обкома и поставил перед ним задачу – провести в ЕАО линию партии по борьбе с «безродными космополитами», вырвать с корнями «еврейский национализм».

В марте 1949 г. в ЕАО прибыла представительная комиссия Хабаровского крайкома партии, которой предстояло найти следы заговора «буржуазных националистов» на территории ЕАО. Результатом работы комиссии стала докладная записка на имя секретарей ЦК ВКП(б) Суслова и Пономаренко, а ее копия – в органы МГБ. В записке утверждалось, что развитие культуры и хозяйства ЕАО идет неудовлетворительно, а со стороны обкома партии допущены грубые политические ошибки.  Указывалось, что обком ВКП(б) не вел активной борьбы с проявлениями буржуазного национализма, пустил на самотек основные участки идеологической борьбы и даже установил связь с американскими евреями! 

14 апреля 1949 г. на открытом партийном собрании парторганизации областных газет Б.И. Миллер и Г.Б. Рабинков вновь подверглись обвинениям. Примечательно, что на них не скупились и собратья по перу. Например, Х. Мальтинский назвал повесть «Биробиджан» националистической философией, обвиняя автора в неискренности. 

Соглашаясь с коллегой, М.М. Фрадкин добавил, что «... Миллер должен нести ответственность за то, что долгие годы среди писателей подвизались Вассерман и Боржес. Это он насаждал в писательской группе затхлую обстановку, воспитывал писателей в духе буржуазного национализма». 

Н.М. Фридман отметил, что «... Рабинков преклоняется перед заграничной литературой, то есть буржуазной. Он замкнулся в самом себе и старается уйти от острых вопросов, остаться в стороне». В своем выступлении, М.М. Фрадкин выразил сомнение о возможности Г.Б. Рабинкова исправить ошибки. 

Партийное собрание постановило оставить Г.Б. Рабинкова в рядах партии, объявить строгий выговор с предупреждением, поставить вопрос об отстранении его от должности, а Б.И. Миллера - исключить из партии. 

Постановлением бюро Биробиджанского горкома ВКП(б) от 27 апреля 1949 года Миллера исключили из членов ВКП(б) "...за допущенные в своем литературном творчестве националистические ошибки, нежелание признать и исправить эти ошибки". В постановлении говорилось: "Мейлер Бер Срулевич, член ВКП(б) с 1941 года, партбилет № 4260851, 1913 года рождения, еврей, образование высшее, писатель, имеет партийное взыскание — выговор — за допущенную им ошибку буржуазно-националистического характера. Установлено: Мейлер, работая редактором газеты «Биробиджанер штерн», допустил печатание на страницах газеты антисоветских статей буржуазного националиста, космополита Дер Нистера, за что в 1948 году был снят с работы и ему был объявлен выговор. Являясь ответственным секретарем группы писателей Биробиджана, Мейлер не принимал мер для развития в ней большевистской критики и самокритики, очищения ее от имевшей место затхлой нездоровой обстановки, при которой отсутствовала какая-либо борьба против проявления буржуазного еврейского национализма. Мейлер не принял меры для удаления из писательской группы никчемных, националистически настроенных писателей. Неслучайность этих ошибок объясняется тем, что и сам Мейлер заражен буржуазным национализмом, что видно из его произведений — повести «Биробиджан» и пьесы «Он из Биробиджана".

Спустя несколько месяцев за грубые политические ошибки националистического и космополитического характера, допущенные в критических статьях и театральных рецензиях, Г.Б. Рабинков был освобожден от должности, а затем исключен из партии «как неразоружившийся еврейский буржуазный националист и космополит».

Вскоре после этого вопросы борьбы с «еврейским буржуазным национализмом» из идейно-политической плоскости перешли в уголовно-процессуальную. В июле-октябре 1949 г. органы МГБ в ЕАО «вскрыли и ликвидировали группу активных еврейских буржуазных националистов». По двум групповым делам были арестованы 9 человек:

4 июля 1949 г. - редактор газеты «Биробиджанер штерн» Мейлер Бер Срулевич (Миллер Борис Израилевич) и переводчик редакции газеты «Биробиджанер штерн» Рабинков Гессель Беркович (Григорий Борисович);

5 июля - поэтесса Вассерман Люба Шамовна;

20 августа - сотрудник переселенческого отдела облисполкома ЕАО Синявский (Синделевич) Семен Борисович;

29 августа - прозаик, публицист, филолог, библиограф и переводчик радиокомитета ЕАО Слуцкий Дов-Бер Айзикович; 

30 августа – лингвист-фольклорист Черняк Иосиф Ефимович;

31 августа – заведующий методическим кабинетом облОНО Ворсовский Зельман Хаймович и сотрудник редакции газеты «Биробиджанер штерн» Гольдвассер (Яновский) Исроэл Натанович (Мелехович), известный как Эмиот Исроэл;

5 октября - драматург, режиссер и актер Биробиджанского еврейского театра Аронес Файвиш Львович (Файвл Лейбович).

По мнению следствия, их "вражеская деятельность" заключалась в том, что они «предоставляли страницы еврейской областной газеты и журнала для опубликования националистических статей и пропагандирования через печать националистических взглядов; протаскивали националистические идеи в своих литературных произведениях и школах; распространяли клеветнические измышления о том, что в Советском Союзе антисемитизм носит государственный характер и поощряется партией и Советским правительством».

31 мая 1950 г. Особое совещание при МГБ СССР приговорило каждого из арестованных по ст. 58-10 ч. 2 и 58-11 УК РСФСР к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (кроме З.Х. Ворсовского, получившего 8 лет).

27 декабря 1955 г. постановление Особого совещания при МГБ СССР от 31.05.1950 в отношении Мейлера Б.С. постановлением Центральной Комиссии по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, содержащихся в лагерях, колониях и тюрьмах МВД СССР и находящихся в ссылке на поселении, было изменено – ст. 58-11 УК РСФСР из обвинения исключена, а по ч. 2 ст. 58-10 УК РСФСР мера наказания ему снижена до фактически отбытого срока, в связи с чем из-под стражи он был освобожден.

После возвращения из лагерей в Биробиджан Миллер Б.И. был полностью реабилитирован 14.09.1956 облсудом ЕАО за отсутствием в его действиях состава преступления.


Биробиджанские писатели, 1958 год. Слева направо: Бузи Миллер, Макс Риант, Люба Вассерман, Сальвадор Боржес, Ицик Бронфман, Гершл Рабинков. 


Вскоре после этого увидели свет его новые книги "Земля родная", "Ясность", "На полном ходу", "Каждому поколению - свое", "Пока жив человек".

В год 50-летия ЕАО вышел сборник стихов Миллера "Светлый источник".

Его стихи на русский язык переводили поэты Михаил Асламов, Людмила Миланич, Роальд Добровенский, Нина Филипкина, Виктор Соломатов, Леонид Школьник. Миллер - автор нескольких пьес: "Он из Биробиджана", "Чудес не бывает", "Дыхание моей любимой", "33 богатыря" и других.



Умер в 1988 г. в Биробиджане.


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Пальшин Александр Иннокентьевич

Отправлено 9 мая 2019 г., 07:19 пользователем Редактор   [ обновлено 5 дек. 2019 г., 21:49 ]


Заведующий особым сектором обкома ВКП(б) ЕАО Александр Иннокентьевич Пальшин, 1903, урожен. с. Пальшина Читинской обл., русский. Перед арестом - зав. спецсектором облисполкома ЕАО. Место жительства: Биробиджан. Арест. 30.04.1938 УНКВД по ЕАО по ст. 58-1а-8-11 УК РСФСР. 21.10.1939 ВТ 2-й ОКА оправдан, уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления, реабилитирован. Архивное дело: П-83593. 

Из обвинения: "... В 1924 году, проживая в селе Корфовском Тамбовского р-на Амурской области, ПАЛЬШИН во время кулацкого Зазейского восстания пытался выступать против Советской власти, но испугавшись репрес­сий сбежал и скрывался до ликвидации восстания, после чего нес­колько недель находился за границей в Маньчжурии.

В 1927 году, преследуя карьеристские цели, ПАЛЬШИН вступил в ВКП(б), скрыв свое участие в Зазейском кулацком восстании.

В 1936 году, имея прямые антисоветские взгляды, был завербо­ван АНШИНЫМ, бывшим тогда 2-м секретарем Обкома ВКП(б) Еврей­ской автономной области, в состав правотроцкистской организации, и по заданию последней проводил антисоветскую работу.

В том же 1936 году, с целью сохранения от разоблачения троц­киста ХАВКИНА, ПАЛЬШИН совместно со СТАСЮКОВЫМ по заданию АНШИНА произвели подделку в партийных документах Хавкина о его прошлой троцкистской деятельности в 1923 году, скрыв это от областной парторганизации. 

Являясь участником правотроцкистской организации, был в курсе всей антисоветской деятельности ХАВКИНА, АНШИНА, ВОЛОБРИН­СКОГО, СТАСЮКОВА и других троцкистов, активно помогал им в фа­брикации фальшивок и клеветнических писем на членов ВКП(б), тщательно скрывал это от партийной организации, боясь собственного разоблачения.

Виновным себя в предъявленном ему обвинении признал. Изобличается прямыми показаниями обв. АНШИНА, ХАВКИНА; косвенными показаниями обв. СТАСЮКОВА, ВОЛОБРИНСКОГО, ШВАРЦБАРДА, ШКОЛЬНИКА, БЕЙНФЕСТА, ПЕРЕСЫПКО, свидетелем ГЕЛЬФЕНБЕЙНОМ, очной ставкой со СТАСЮКОВЫМ и документами, находящимися в деле.

НА ОСНОВАНИИ ВЫШЕИЗЛОЖЕННОГО ОБВИНЯЕТСЯ: ПАЛЬШИН Александр Иннокентьевич, 1903 года рождения, уроженец села Пальшино Карымского района Читинской области, русский, гр-н СССР, происходит из крестьян, бывший член ВПК(б) с 1921 года, женат, ранее не судим, до ареста работал зав. спецсектором Облисполкома Еврей­ской автономной области, в том, что является участником антисоветской правотроцкистской организации, ставившей своей задачей свержение советской власти. По заданию этой организации сохранял от разоблачения правотроц­кистские кадры, и занимался компрометацией коммунистов, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1-а, 58-8 и 58-11 УК РСФСР".

Из приговора ВТ 2-й ОКА от 20-21 октября 1939"ПАЛЬШИН предварительным следствием обвиня­лся в том, что являлся участником антисоветской правотроцкистской организации и по ее заданиям осуществ­лял подрывную деятельность в Еврейской автономной области. 

Указанное обвинение было основано на показаниях самого обвиняемого, от которых он впоследствии отказался как не соответствующих действительности. Других же данных, могучих подтвердить обвинение ПАЛЬШИНА, судебным следствием не добыто.

На основании изложенного предъявленное ПАЛЬШИНУ обвинение, предусмотренное ст. ст. 58-1-а, 58-8 и 58-11 УК РСФСР, считать недоказанным.

Руководствуясь ст. ст. 319, 320 и 326 УПК РСФСР, ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ ПРИГОВОРИЛ: ПАЛЬШИНА Александра Иннокентьевича по ст. ст. 58-1-а, 58-8 и 58-11 УК РСФСР оправдать".


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Воронов Иван Лукич

Отправлено 6 мая 2019 г., 18:09 пользователем Редактор   [ обновлено 5 дек. 2019 г., 21:52 ]


Хлебороб и рыбак из с. Дежнёва Иван Лукич Воронов, 1861, урожен. с. Дежнёва, русский. Арестован 17.09.1932 Хабаровским погранотрядом ОГПУ. 

Из обвинения: "Житель села Дежнево Биро-Биджанского р-на ВОРОНОВ Иван Лукич, быв. казак, до революции и после являлся крупным кулаком, имел паровую мельницу, сложные сельхозмашины и несколько постоянных батраков.

При сов. власти Воронов Иван, не теряя надежды на реставрацию монархии и пользуясь каждым случаем: общим собранием, беседой с односельчанами, вел антисоветскую  агитацию.

В 1924 г. Воронов месяца 2 сидел в изоляторе как подозреваемый в покушении на убийство начальника погранпоста ОГПУ села Новая Виноградовка, но освобожден за недоказанностью.

В 1925 г. мельница Воронова была конфискована и перешла в собственность земельного общества.

После этого Воронов стал вести антисоветскую агитацию в более активных формах. Предчувствуя, что неизбежно он будет привлечен к уголовной ответственности, и, думая, что за границей он будет пользоваться былым авторитетом "'богатого человека" и сможет улучшить свое материальное состояние, Воронов в мае 1927 года нелегально эмигрировал в Китай, захватив с собой одну лошадь и денежные сбережения, уцелевшие от прошлых накоплений.

На кит. стороне он поселился в п. Полынья, что на правом берегу р. Амур на 15 км южнее д. Венцелево Биро-Биджанского р-на. Продав лошадь, Воронов вложил свои наличные деньги в торговое предприятие китайской фирмы, а сам занялся рыбной ловлей.

Отсюда Воронов связался с Харбинской Монархической организацией генералов Сычева и Хорвата и стал вести оживленную переписку со старым знакомым активным белобандитом – казачьим атаманом Василием Васильевичем Сараевым1, который жил в г. Харбине, являясь представителем Сычева и Хорвата на побережье Амура.

В течение 1927-29 гг. Воронов неоднократно получал из Харбина от атамана Сараева письма и к-р литературу: газеты ("Рупор", "Заря" и др.), листовки и книжки с заданием: распространять литературу среди местных эмигрантов и нелегально перебрасывать ее на сов. сторону.

Литературу и задания Сараева Воронов получал через следующих белоэмигрантов, служивших на китайских пароходах, курсировавших по линии Харбин-Сахалян: Блаженский - командир парохода "Шанхай", Залога - командир парохода "Фу-Дян", Карпов - пом. командира парохода "Сун-Тенг" и Рогозин Иван Матвеевич - рулевой парохода "Цейлан".

Эту литературу среди белоэмигрантов, живущих вблизи, Воронов распространял лично, а на территорию СССР перебрасывал через знакомых жителей сов. стороны, приходивших в Китай за контрабандой.

Например, в течение 1928-29 г. Воронов три раза давал к-р. литературу: газеты "Гун-Бао", "Заря", воззвания к казачеству генерала Хорвата и др., всего 16-12 кг, жителю с. Мих.-Семеновское Лопатину Иннокентию Максимовичу с заданием раздавать ее на сов. стороне "исключительно своим людям", не называя персонально кому.

Перед советско-китайским конфликтом, в середине июня 1929 г., из Харбина на побережье Амура приехал белоэмигрант Амурский казак Лалетин Семен Иннокентьевич, командированный известным белобандитом Мятелица Николаем (представитель атамана Семенова) для проведения подготовительно-организационной работы среди русских эмигрантов с целью формирования банд.

Лалетин объезжал населенные пункты, собирал подписи русских белоэмигрантов, изъявивших желание принять участие в вооруженной борьбе с СССР. Воронов имел встречу с ЛАЛЕТИНЫМ и записал свою фамилию в этот список.

После этого 19 июня по пути из Харбина в Сахалян в п. Полынья на пароходе "Хай-Чин" прибыл атаман Сараев, ехавший из Харбина в Сахалян. 

Пароход "Хай-Чин"

Узнав от местных жителей, что Воронов на рыбалке, Сараев через китайца Ю-Син переслал ему (Воронову) пакет, в котором было письмо и инструкция. В письме Сараев просил Воронова "постараться на общее русское дело" собрать сведения о СССР по прилагаемой инструкции и материал предать ему черев 10-12 дней, когда он будет ехать обратно в Харбин.

"Инструкция по разведке и контрразведке применительно к деятельности по организации восстания по СССР" содержала 16 пунктов, затрагивающих дислокацию, службу, настроение частей РККА и погранохраны, расположение в погранполосе складов боеприпасов, бронепоездов, авиачастей, флотилии, настроение сов. населения, места, удобные для перехода границы, и т. п. сведения.

С этого времени Воронов все время проводил на берегу р. Амур, поджидая и встречая своих знакомых жителей сов. территории, через которых он производи сбор сведений по пунктам инструкции. У него были Бояркин Михаил из с. Квашнино, Духовников Роман из с. Венцелево и др. С ними Воронов договаривался и о времени начала восстания.

В конце 1929 г. в разгар советско-китайского конфликта Воронов, боясь быть захваченным частями Погранохраны или РККА., из п. Полынья переселился в тыл Китая в г. Наолеми (что в 18 км северо-западнее г. Фугдина), где поступил в Маньчжурскую земледельческую корпорацию на должность заведующего материальным складом.

Здесь в декабре 1930 г. он принял активное участие в организации вооружённой банды в составе 17 человек из числа белоэмигрантов, работавших в корпорации. Банда намеревалась нелегально перейти на сов. сторону и ограбить Биджанский зерносовхоз. Банду возглавлял сначала Дутов Иван, а затем Астраханцев Николай и Воронов Иван. Вследствие разногласий среди ее участников, свое намерение банда не осуществила.

17 сентября с. г. кит. властями Воронов был арестован и передан на сов. сторону.

Допрошенный в качестве ОБВИНЯЕМОГО ВОРОНОВ ПРИЗНАЛ СЕБЯ ВИНОВНЫМ в том, что:

1. В 1927-28 гг., проживая в п. Полынья, неоднократно пароходами получал из г. Харбина к-р. литературу; распространял ее среди белоэмигрантов и перебрасывал на сов. сторону.

2. Летом 1929 г., находясь в п. Полынья, получил от атамана Сараева, ехавшего на пароходе из Харбина в Сахалян, инструкцию и письмо с просьбой произвести разведку политического, экономического и военного состояния погранполосы СССР, казачьего населения, частей РККА, погранохраны, их вооружения, наличия авиа-бронечастей, флотилии, политико-морального состояния личного состава частей РККА и войск ОГПУ, мест, удобных для перехода границы и т. п.

На основании изложенного Воронов Иван Лукич, 73 лет, уроженец и до 1927 г. житель с. Дежнево Биро-Биджанского р-на ДВК, с 1927 г. проживающий в Китае в п. Полынья Суйбинсянского уезда, сов. подданный, русский, быв. казак, до 1925 г. имевший кулацкое хозяйство: паровую мельницу и постоянных батраков, с 1927 г. - неимущий, с низшим образованием, вдовец, одинокий, б/п, несудимый, ОБВИНЯЕТСЯ в том, что:

1. В течение 1927-29 гг., находясь в кит. п. Полынья, состоял членом к-р монархической казачьей организации генерала Сычева, поддерживал с центром этой организации в г. Харбине письменную и живую связь, получал к-р. литературу и перебрасывал ее на территорию СССР.

2. В 1929 году по заданию этой к-р. организации производил сбор сведений о политико-экономическом и военном состоянии СССР, дислокации, вооружении и настроении частей РККА и погранохраны и подготовку к вооруженному восстанию на территории СССР.

3. В 1930 году, находясь в  кит. гор. Наолеми, принимал участие в организации и возглавлял к-р. банду в составе 17 белоэмигрантов, намеревавшуюся ограбить Биджанский зерносовхоз, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58-4 УК РСФСР".

17.01.1933 тройка при ПП ОГПУ по ДВК приговорила Воронова Ивана Лукича по ст. 58-4 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян 22.01.1933 в Хабаровске. 

31.08.1989 прокуратурой Хабаровского края он был реабилитирован по Указу ПВС СССР от 16.01.1989 - за отсутствием в его действиях состава преступления. 


1 Сараев Василий Васильевич (19.12.1883, ст. Екатерино-Никольская - до 09.03.1933, Шанхай) – возможно, сын урядника станицы Екатерино-Никольской Сараева Василия Варфоломевича. Казак. Есаул Екатерино-Никольской станицы Амурского казачьего войска. Во время Гражданской войны в войсках атамана Семенова командовал казачьим дивизионом. Участвовал в боях с красным партизанским отрядом Щетинкина. В 1921 в эмиграции в Маньчжурии. Участник Хабаровского похода белоповстанцев генерала Молчанова (1921-1922). Соучредитель Казачьего Союза в Шанхае (1925). В 1927-1928 - полковник, командир 3-го дивизиона 2-го Русского конного полка, командир 4-го конного полка в Русской Группе генерала Нечаева К.П. в армии маньчжурского генерала Чжан Цзунчана. В августе 1928 оставил военную службу и выехал в Мукден. В июле 1929 - один из руководителей харбинского отделения Союза Шаньдунцев, созданого  бывшими военнослужащими Русской Группы генерала Нечаева, и куратор со стороны атамана Семенова белопартизанских отрядов в регионе Барга. 1933 - телохранитель китайского коммерсанта-пароходчика Чжана Сибонга. Убит в Шанхае в перестрелке.


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


Якимов Трофим Андреевич

Отправлено 2 мая 2019 г., 19:53 пользователем Редактор   [ обновлено 26 янв. 2020 г., 08:16 ]


Колхозник колхоза «Красный Маяк» из с. Новотроицкого Трофим Андреевич Якимов, 1899, урожен. с. Кукелева, русский.  Арест. 28.09.1935 УНКВД по ЕАО. Осужд. 25.04.1936 ВТ ОКДВА по ст.ст. 58-1а, 58-7, 58-11 УК РСФСР на 10 лет ИТЛ. Находился в Карлаге НКВД (г. Караганда). Умер 09.11.1943 в 4 отделении Приволжского ИТЛ УНКВД СССР, причина смерти - пеллагра и цынга. Погребен на кладбище с. Александровка. Реабилитирован 28.09.1998 Военной прокуратурой ДВО по Закону РФ от 18.10.1991 № 1761-1. Архивное дело: ХУ-975. 


Из обвинения: "В обл. Управление НКВД по Еврейской автономной области ДВК в августе 1935 года поступили сведения о резком сокращении конского поголовья в колхозе "Красный Маяк" - с. Ново - Троицкое Блюхеровского района.

Произведенным расследованием было установлено: умышленная порча лошадей путем зверского избиения палками, проволочным кнутом с привязанной на конце гайкой и др. способами со стороны колхозника ЯКИМОВА Трофима Андреевича. Врачебным осмотром была окончательно установлена указанная причина выхода лошадей из строя.

На основании этих материалов ЯКИМОВ Т. А. был арестован и под влиянием предъявленных улик в совершенном преступлении сознался, причем в своих показаниях указал, что вредительской деятельностью занимался по указанию своего родственника РОГАЛЕВА Ивана Федоровича.

Дальнейшим расследованием преступной деятельности ЯКИМОВА Т. А. и РОГАЛЕВА И. Ф. установлено, что ЯКИМОВ Т. А. активной контрреволюционной деятельностью занимается с 1928 года. Из показаний ЯКИМОВА устанавливается, что к/р повстанческая организация, в которой он принимал активное участие, оформилась в 1928 году в казачьих селах, расположенных по р. Биджан, как - то: Ново - Троицкое, Биджан, Башмак, Венцелево; с 1930 года деятельностью этой организации руководил из - за кордона разведчик одного иностранного государства - белоэмигрант Ушаков Степан.

При проведении паспортизации в 1933 г. значительная часть членов этой организации была выслана из погранполосы, остальная же часть в этот период времени была репрессирована за вредительскую в колхозах и иную антисоветскую деятельность и осуждена. Из членов организации остался лишь ЯКИМОВ Т. А., который встречался с приходившим из з/к УШАКОВЫМ Степаном, от последнего получал установку на проведение шпионской деятельности по разведыванию оборонного строительства в погранполосе Еврейской автономной области.

В 1933 году в с. Ново-Троицкое из Александровского завода прибыл освободившийся из - под стражи бывший полицейский надзиратель РОГАЛЕВ Иван Фёдорович, который при содействии ЯКИМОВА Т. А. получил по фиктивным документам паспорт. Одновременно с этим РОГАЛЕВ И. Ф. добился согласия ЯКИМОВА Т. А. сначала на организацию антисоветской группировки, затем - на проведение вредительской работы в колхозе, и, в конце - концов, добился согласия ЯКИМОВА Т. А. на соучастие в шпионской деятельности.

ЯКИМОВ, имея указания УШАКОВА Степана и РОГАЛЕВА И. Ф. на проведение контрреволюционной шпионской деятельности, в обеспечение успешного проведения шпионажа завербовал для этой работы - ШОХИРЕВА Тимофея Ивановича и ПЕЛЬМЕНЕВА Льва Петровича, через которых собирал сведения об оборонном строительстве и воинских гарнизонах погранполосы Еврейской автономной области.

Лично им собранные сведения, а также приученные от ШОХИРЕВА и ПЕЛЬМЕНЕВА, ЯКИМОВ Т. А. передавал приходившему из - за кордона УШАКОВУ Степану (последний раз УШАКОВ был летом 1935 года) и РОГАЛЕВУ Ивану Федоровичу.

В период следствия со стороны обвиняемых РОГАЛЕВА и ПЕЛЬМЕНЕВА была попытка повлиять на ход следствия путем понуждения обвиняемых ЯКИМОВА и ШОХЕРЕВА к отказу от данных ими показаний.

На основании изложенного привлечены к уголовной ответственности и ОБВИНЯЮТСЯ:

1. ЯКИМОВ Трофим Андреевич, 1892 г. рождения, уроженец с. Кукелево, Блюхеровского р - на, в момент ареста проживавший в с. Ново - Троицком того же р - на, беспартийный, женатый, на иждивении 7 чел. ; в 1934 году дважды судимый по 109 ст. УК, из крестьян - бедняков, колхозник; в 1921 г. дезертировал за границу, за что был судим на 1, 5 года, имеет родственников за границей, В ТОМ, ЧТО:

С 1928 года состоял в контрреволюционной повстанческой организации, по делам этой организации был связан с ее руководителем Ушаковым Степаном, находившимся за границей. После развала этой организации продолжал поддерживать связь с Ушаковым Степаном и по его указанию занимался сбором шпионских сведений.

Будучи председателем сельского совета, в 1932 г. помог РОГАЛЕВУ получить по фиктивной справке паспорт.

С 1932 г. РОГАЛЕВЫМ был завербован для вредительской и шпионской работы. По указанию УШАКОВА Степана и РОГАЛЕВА И. Ф. завербовал для шпионской работы ШОХИРЕВА и ПЕЛЬМЕНЕВА. Получаемые сведения от ШОХИРЕВА и ПЕЛЬМЕНЕВА, а также собранные лично, передавал приходившему летом 1935 г. из - за границы УШАКОВУ и РОГАЛЕВУ.

По заданиям РОГАЛЕВА проводил вредительскую деятельность в колхозе путем уничтожения конского поголовья, т. е. в преступлениях. предусмотренных ст. ст. 58 - 1 «а», 58 - 7 и 58 - 11 УК РСФСР. В предъявленном обвинении ЯКИМОВ полностью признал себя виновным.

2. РОГАЛЕВ Иван Фёдорович, 1885 г. рождения, уроженец Забайкальской обл. Александровский завод, домовладелец, бывший полицейский, лишался избирательных прав, б/п, грамотный, женатый, на иждивении 1 чел., ранее привлекавшийся к уголовной ответственности по ст. 58 - 10, 11 по подозрению в участии в восстании, В ТОМ, ЧТО:

Прибыв с Александровского завода в Блюхеровский район, при содействии ЯКИМОВА получил фиктивную справку о соцположении и о месте рождения, на основании которой получил паспорт, а впоследствии в нем сделал подчистки.

По прибытии в с. Ново - Троицкое Блюхеровского района ЕАО, РОГАЛЕВ обработал в антисоветском духе ЯКИМОВА, добился согласия ЯКИМОВА на проведение контрреволюционной деятельности, предложив ему организовать антисоветскую повстанческую группу в с. Ново - Троицком для проведения вредительской работы в колхозе, в заключение завербовал ЯКИМОВА для проведения шпионской работы. Получив согласие ЯКИМОВА на проведение шпионской работы, контролировал последнего и получал от него сведения.

По делам шпионажа имел переговоры с ШОХИРЕВЫМ, последнему дал указание - выполнять требования ЯКИМОВА о сборе сведений о воинских частях и оборонном строительстве.

Сам лично РОГАЛЕВ также занимался шпионской деятельностью, и с этой целью разъезжал по территории расположения воинских частей, в частности - Благовещенск, Хабаровск и ЕАО.

В процессе следствия РОГАЛЕВ понуждал ЯКИМОВА отказаться от сделанного им признания следствию, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58 - 1а, 58 - 7 и 58 - 11 УК РСФСР. В предъявленном обвинении РОГАЛЕВ признал себя виновным только в незаконном получении паспорта.

3. ШОХИРЕВ Тимофей Иванович, 1895 г. рождения, уроженец с. Кукелево, Блюхеровского р-на, из крестьян - середняков, колхозник, беспартийный, женатый, на иждивении 8 человек; в 1933 году судился по ст. 109 УК РСФСР; в 1921 году дезертировал за границу, служил в белой армии, имеет родственников за границей, В ТОМ, ЧТО:

Будучи завербован для шпионской деятельности ЯКИМОВЫМ, передавал последнему сведения об оборонном строительстве и воинских частях. Имел переговоры по вопросу шпионской работы ЯКИМОВА с РОГАЛЕВЫМ, от последнего получал установку - выполнять задания ЯКИМОВА, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58 - 1а, 58 - 11 УК РСФСР. В предъявленном обвинении виновным себя признал полностью.

4. ПЕЛЬМЕНЕВ Лев Петрович, 1898 г. рождения, уроженец с. Новое, беспартийный, одинокий; в период гражданской войны дезертировал за границу, имеет родственников за границей, имеет родственников раскулаченных и высланных, не судимый, неграмотный.

В 1933 г. был завербован ЯКИМОВЫМ для шпионской работы. В 1934 г. при встрече с ЯКИМО­ВЫМ передал ему сведения шпионского характера об оборонном стро­ительстве в воинских частях.

Находясь в предварительном заключении, РОГАЛЕВ понуждал обвиняемого ШОХИРЕВА к отказу от показаний с целью срыва следствия, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58 - 1а и 58 - 11 УК РСФСР. В предъявленном ему обвинении виновным себя не признал". 


 

Из заключения о реабилитации 

28 сентября 1998 года 

25 апреля 1936 года в г. Хабаровске военным трибуналом ОКДВА осуждены: 

1. Якимов Трофим Андреевич, 1899 года рождения, уроженец с. Кукелево Блюхеровского р-на ЕАО, житель с. Ново-Троицкое того же района, русский, женатый, кол­хозник к/х «Красный Маяк», арестованный 28 сентября 1935 года, - на основании ст. 58-1 «а», 58-7 и 58-11 УК РСФСР к 10 годам лишения свободы в ИТЛ, без поражения прав.

2. Рогалев Иван Федорович, 1885 года рождения, уроженец Александровского завода Забайкальской обл., житель села Ново-Троицкое Блюхеровского р-на ЕАО, колхозник к/х «Красный Маяк», русский, женатый, наличие детей не указано, арестованный 4 октября 1935 года, - на основании ст. 72 ч. 1 УК РСФСР к 1 году и 6 месяцам лишения свободы в ИТЛ, без поражения прав. По ст. 58-1 п. «а», 58-7 и 58-11 УК РСФСР он оправдан.

3. Шохирев Тимофей Иванович, 1895 года рождения, уроженец с. Кукелево Блюхеров­ского р-на, житель с. Бабстова Блюхеров­ского р-на, конюх подсобного хозяйства в/части 2758, русский, женатый, имевший детей: Агафью 16 лет, Валентину 4-х лет, Ивана 12 лет, Василия 10 лет и Виктора 1,5 года, арестованный 23 октября 1935 г. - на основании ст. 58-12 УК РСФСР к 3 годам лишения свободы в ИТЛ, без поражения прав. По ст. 58-1 «а» и 58-11 УК РСФСР он оправдан.

4. Пельменев Лев Петрович, 1898 года рождения, уроженец с. Новое Блюхеровского р-на ЕАО, единоличник, нежена­тый, арестованный 27 октября 1936 г. - на основании ст. 58-1 «а» и 58-11 УК РСФСР оправдан.

Военный трибунал признал установленным:

1. Якимов Т.А. с 1928 года состоял членом контрреволюционной повстанческой группы, занимавшейся антисоветской агитацией, вреди­тельством в колхозе и сбором шпионских сведений. Поддерживал связь с руководителем группы Ушаковым Степаном, который находился за гра­ницей и периодически приходил на территорию Советского Союза.

После развала этой группы в связи с арестом её членов за вредительство он, оставшись на свободе, продолжал поддерживать связь с Ушаковым С., и по его указанию занимался сбором шпионских сведений.

В 1932 г., будучи председателем сельсовета, выдал Рогалёву справку о том, что он якобы является жителем с. Ново-Трицкое, по которой тот получил паспорт на себя и жену.

Он же, состоя в колхозе, занимался вредительской деятельностью, избивал и наносил телесные повреждения лошадям, выводя их из строя.

2. Рогалев И.Ф., получив по фиктивной справке, полученной от Яки­мова, паспорта на себя и жену, внес исправления, указав, что он жи­тель Александровского завода, а жена - села Кукелево.

3. Шохирев Т.И., зная о контрреволюционной деятельности Якимова, в частности, о том, что он занимался сбором шпионских сведений для передачи Ушакову, не сообщил об этом органам власти (из приговора, л.д. 319-320). Определением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 10 июня 1936 года приговор оставлен в силе.

После осуждения Якимов Т.А. этапирован в Карлаг (г. Караганда), Шохирев Т.И. - в Сиблаг (г. Мариинск). Сведений о дальнейшей судьбе осужденных в материалах дела не имеется.

Доводы, на основании которых Якимов Т.А. и Шохирев Т.И, подле­жат реабилитации:

В материалах уголовного дела никаких доказательств о существо­вании в селе Ново-Троицкое Блюхеровского р-на ЕАО контрреволюционной группы, и что Якимов являлся членом таковой группы не имеется. Установлено, что таковые организации были созданы органами НКВД в результате фальсификации уголовных дел в отношении невинных лиц.

В деле также нет объективных доказательств о том, что Якимов занимался сбором и передачей за границу сведений разведывательного характера, вредительством в колхозе и выведением лошадей из строя.

По материалам дела Якимов осужден при отсутствии доказательств совершения вышеуказанных преступлений по политическим мотивам. На него распространяется действие п. «а» ст. 3 Закона РФ от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий» и он признается реабилитированным.

С учетом того, что Якимов признан необоснованно осужденным, то действие п. «а» ст. 3 вышеуказанного Закона РФ распространяется и на осужденного по данному делу Шохирева Т.И., и он также признается реабилитированным.

По материалам дела Рогалев И.Ф. действительно путем подчистки самовольно внес в паспорта изменения, что давало право жить в пригра­ничном районе. Поэтому следует признать, что в этой части по ст. 72 ч. 1 УК РСФСР он осужден обоснованно. Оснований для принесения протеста в порядке надзора на состояв­шиеся судебные решения в отношении Рогалева не имеется.

В этом доме жил "японский шпион" Трофим Якимов. Фото 2012 г.


О "методах" следствия, заставлявших арестованных "признаваться" в чем угодно, смотрите здесь

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ


1-10 of 185